Мотоциклист описал круг, потом остановился и заглушил двигатель. Стало как-то слишком тихо. Он спрыгнул на гравий, вздёрнул явно очень тяжёлый мотоцикл на опору – и стал, ворочая руль, светить фарой по сторонам. Потом чем-то щёлкнул, свет стал гораздо слабее и рассеяннее.

Парень обошёл мотоцикл и остановился перед ним – чтобы быть видимым, поняла Юлька. Это был тот самый негр с арабским именем, который привёз её сюда: в белой куртке (и белых штанах, заметила она сейчас, и белых шнурованных ботинках) и с косичками…

– Эй! Шкурка! Отзовись! – позвал он негромко.

«Шкурка» – Юлька знала – означало всего-навсего девушку с короткой стрижкой. Но она вдруг разозлилась, вытащила из чехла винтовку, откинула приклад, встала в полный рост и, громко шумя кустами, пошла к мотоциклисту…

Здесь и пахло так, как должно пахнуть в любом нормальном порту: углём, гниющими водорослями, стойлами, сырым деревом, креозотом, яблоками… Как и в самый первый раз, Серёгина потряс этот сильнейший, покрывающий всё запах яблок. Зелёных яблок. Сейчас он уже знал, что это не яблоки, а млечный сок какого-то южного дерева, сырьё для производства местного каучука. Но всё равно – запах был хорош.

Тогда, по прибытии, их высадили с катера на пустынном островке Кахтам и потом полтора дня везли пароходом. Делалось это для того, чтобы не нервировать зря местный люд. Который тем не менее всё прекрасно знал: кто прибыл, сколько прибыло, надолго ли прибыли, с какими деньгами в кармане – и на что именно намерены прибывшие эти деньги яростно потратить.

И действительно, тратили ой как яростно. Дешевизна просто потрясала.

Кое-как переводили местные луги в рубли, курсы были от фонаря. Проще всего считалось от водки: на дневную зарплату рядового можно было купить тридцать литров ржаной или двадцать – ячменной.

Девушку можно было снять за литр. За три – с ней можно было подружиться. Десять – и это будет самая настоящая любовная история с признаниями, письмами, клятвами в верности…

У Серёгина поначалу была такая. Учительница. Молоденькая, тоненькая, в черепаховых очёчках…

Интересно, а если объявиться в её квартирке сейчас?

Он знал, что никуда не пойдёт.

Её звали Кгенгха – и, разумеется, Серёгин сходу переименовал её в Крошку Ру. И, разумеется, она с радостью согласилась…

Чёрный пароход с тремя высоченными трубами, стоявший у соседнего пирса, издал пронзительный переливчатый свист. Вспорхнули и заметались в воздухе птицы – полчища птиц. И тут же из труб хлынули потоки чёрного дыма – наверное, на скверный здешний уголь плеснули мазут, чтобы разгорался веселее. Тяжёлое облако только чуть приподнялось над мачтами и тут же покатилось к берегу и вниз – прямо в сторону Серёгина. Он закрыл окно в машине, подумал: да, шофёру будет плохо… Тут же противоположная дверь распахнулась, в машину полезли двое: Фогман и незнакомый, очень похожий на местного мужик: толстый, коренастый, почти без шеи. Оба были в чёрных просторных плащах из блестящей кожи и шёлковых цилиндрах. Толстяк держал в руках небольшую, но явно тяжеленную сумку – всю в переплетённых ремнях.

Фогман, опасливо косясь на приближающуюся тучу, тщательно закрывал за собой дверь, которая опять не хотела закрываться. Наконец у него всё получилось. Он довольный откинулся на спинку, взялся за свисающий с потолка шнур с кистью, дёрнул. Шофёр, сидящий на открытом сиденье впереди и почти наверху салона – в переднее окошко видны были только его ноги в блестящих жёлтых сапогах, – сигнал понял и немедленно тронул машину с места.

Дорога, мощёная деревянными торцами, была раскатанной, не слишком ровной, и тяжёлый экипаж солидно, с мягким пыхтением рессор, покачивался, попадая то в выбоину, то на выпятившийся бугорок. Незнакомец так же солидно достал из кармана плаща солидный бронзовый портсигар, раскрыл, предложил Фогману – тот отказался, – потом Серёгину. Серёгин ожидал увидеть местную отраву, но в портсигаре лежали вполне знакомые «Тихуаны» – сигарильи, маленькие сигары, которые были почему-то очень популярны в Легионе.

– Спасибо, – сказал Серёгин и взял одну.

– Огня? – спросил незнакомец.

Даже по одному слову с буквой «г» все тиронцы определялись безошибочно. Не могли они сказать «г», и всё тут – ни простое, ни фрикативное. Ни оглушенное, ни звонкое. Получалось у них два-три звука: «кг», «гк», «гх», «кгх»…

Кгенгха.

А ведь проезжаем где-то рядом…

И не из Легиона мужик.

– Вы не тиронец? – спросил Серёгин, доставая свою зажигалку. Брать чужой огонь считалось дурной приметой.

– Нет. Землянин… хотя и бывший. Вывезен из Риги в семилетнем возрасте, вырос на планете Эррида. Там довольно большая земная колония. Зовите меня Давид Юрьевич.

– В смысле – это не настоящее имя? – Серёгин немного приоткрыл окно, чтоб обдувало ветерком. У «Тихуан» приятный дым, но он всё равно не любил курить в помещёнии.

– Настоящее, – Давид Юрьевич раскурил свою сигарилью. – Одно из.

– Мне проще, – сказал Серёгин. – Серёгин, или просто Серый. Имени своего не люблю.

– Имеете право, – неторопливо кивнул Давид Юрьевич.

Серёгин не сомневался, что и имя его известно бывшему рижанину, и возраст, и вся подноготная, и многое из того, чего не знал и не хотел знать о себе сам Серёгин…

Фогман заметно нервничал, сидел неподвижно, но чувствовалось, что суетится; это было непонятно.

– Гриша сказал… пфф… что вы легко и быстро… пфф… согласились? – посасывая «Тихуану» и поблёскивая огромным зелёным камнем – уж не изумрудом ли? – на платиновом перстне, проговорил Давид Юрьевич. – Если не секрет, почему?

– Не знаю, – сказал Серёгин. – Наверное, просто вдруг стало интересно.