– И с кем прощаешься?
– Рубеус поднялся и - о какое безобразное нарушение этикета - самовольно пересел. Теперь разделяющее нас пространство не составляло и полуметра. Пожалуй, чересчур близко, чтобы я чувствовала себя спокойно. И взгляд его мне не нравится… внимательный такой взгляд, подозрительный.

– Что ты задумала, Коннован Эрли Мария, Хранительница Северных границ?

– Я?
– Врать, глядя в глаза, сложнее, чем просто врать.

– Ты, Конни, ты. Ты выглядишь чересчур уж довольной.

– А тебе хотелось бы, чтобы я выглядела несчастной?

– Нет.

– Тогда в чем проблема?

– Конни…

– Коннован.

– Коннован, - послушно исправляется он.
– Пожалуйста, хотя бы попытайся подумать о том, что я тебе сказал. Пока я здесь, Хельмсдорф - твой дом. Что касается Мики, то… это же мелочи. Ну хочешь, я поклянусь всеми ветрами сразу, что она больше рта не откроет? Хочешь, я ее вообще отошлю?

Хочу, очень хочу, но существо, плотно засевшее внутри меня, нашептывает, что все обещания - ложь. Мне всегда врут, так почему этот случай должен быть исключением?

Существо внутри право, и пускай правота эта причиняет боль, но тем хуже для меня.

– Я не хочу драться с тобой, - говорит Рубеус.

– А я хочу. И буду. Завтра. Фоме привет, я буду очень рада увидеть его.

Рубеус

Значит, Фому она будет рада увидеть, с Фомой она разговаривала нормально и даже иногда улыбалась. Фома - единственный, кому она улыбалась. Знать бы, что произошло на Проклятых землях… впрочем, вряд ли знание что-то изменит. Вызов брошен.

Рубеус почти не сомневался, что победит, и не из-за какого-то там мифического рейтинга, а потому, что Коннован пребывала в каком-то совершенно необъяснимом состоянии, где-то между депрессией и задумчивостью. Сначала Рубеусу казалось, что это со временем пройдет, но с каждым днем становилось лишь хуже. Теперь вот вызов.

Глупо, но правильно. Или все-таки не правильно? Мика что-то чересчур уж довольно, а Коннован улыбается так, будто все заранее просчитала.

– Так ты будешь пить?
– Бокал в ее руку выглядел неестественно большим, а вино в бокале неестественно темным. Вино пахнет летом, а в горах вечная зима, приправленная мелким сыпучим снегом, низкими облаками и несбывшимися надеждами.

В такой вечер только и думать, что о надеждах.

Рубеус все-таки налил себе вина.

– За твое здоровье, - сказала Коннован, улыбаясь.
– Честное слово, мне жаль, что так получилось.

– Мне тоже.
– У вина резкий вкус, дисгармонирующий с запахом. У Коннован печальные черно-лиловые глаза, дисгармонирующие с улыбкой.

Рубеуса не отпускала мысль, что он снова что-то упустил.

Но что?

Зал для поединков в Хельмсдорфе в полной мере соответствовал канонам: гладкий пол, выложенный цветной мозаикой, узкие балкончики для секундантов и мощное освещение. Пожалуй, чересчур уж мощное. Рубеус сделал мысленную заметку на будущее - убавить яркость.

Мика все-таки пришла, деловой костюм, деловая прическа, деловое выражение лица. Значит, вчерашний приказ всерьез не приняла. Интересно, она вообще воспринимает его всерьез или просто делает вид, что подчиняется?

Отчего-то именно сегодня показное неповиновение вывело Рубеуса из себя.

– По-моему, я просил тебя не показываться на глаза.

– Неужели?
– В глазах такое искреннее удивление, что Рубеусу даже становиться стыдно - ровно на секунду, он уже начал привыкать к Микиным фокусам.

– Вот именно. Твое присутствие здесь не уместно.

– Рубеус, милый, ты, наверное, запамятовал, что я - твой секундант, и поэтому мое присутствие здесь более, чем уместно, это первое. Хельмсдорф пока не еще не принадлежит тебе, а следовательно, и распоряжаться ты пока не можешь, это второе. Да и вообще не надо быть таким злопамятным, это третье.

Передразнивает. Неужели она настолько уверена в своем влиянии на него, что опустилась да откровенного хамства? И не боится, что после поединка Рубеус выгонит ее к чертовой матери?

Не боится.

– Кстати, ты не поздороваешься с нашим старым знакомым?
– Мика смотрит куда-то через плечо и вежливо улыбается. Значит, Фома уже здесь. Выглядит совсем больным, желтая кожа, впавшие щеки, но глаза блестят и держится уверенно, хотя по всему видно, что болел и тяжело. Ну и леший с ним. Его место внизу и сам факт участия человека в Ата-Кару оскорбителен.

Внизу… человека… мысли достойные да-ори. Неуместные, несоответствующие моменту, следует сосредоточиться и выбросить всякие глупости из головы.