– Нет.

– Вот и я думаю, что нет. А сейчас у меня на столе лежит копия доноса, хороший такой донос, подробный, все в деталях изложено, и про то, какие и с кем ты разговоры разговаривал, и про то, как я, пользуясь служебным положением, тебя отбивал. Ну кто тебя за язык тянул?

– Ты не понимаешь…

– Это ты не понимаешь! Ты всегда был идеалистом, но здесь не время и не место для идеалов, во всяком случае, таких, которые имеют неосторожность отличаться от Имперских. Ты молился Богу, а здесь молятся Империи!

– И не противно?

– Противно. Да меня наизнанку выворачивает ото всех этих разговоров о величии и правильности избранного пути, а еще о том, что внешние и внутренние враги, умышляющие против Кандагара, должны быть уничтожены. Физически уничтожены, Фома, понимаешь? И не просто лицом к стене и пулю в затылок, все гораздо, гораздо сложнее.
– Злой шепот, злые глаза, злое лицо незнакомого человека. Это не Ильяс, тот никогда не стал бы разговаривать в подобном тоне.

– Ты ведь не хочешь, чтобы тебя обвинили в непочтении к Закону?

– Не хочу.

– Тогда, черт бы тебя побрал, делай, что говорю. Для начала заткнись! Никаких больше рассказов, даже если кто-то о чем-то начнет спрашивать, ты ничего не знаешь, ничего не помнишь. Да, был удостоен высочайшей чести лицезреть Великую Мать Ааньи, но говорить об этом не имеешь права. Ясно?

– Но я же правду сказал! Только правду. Ты ведь мне веришь, и те, которые в лаборатории были, они тоже все понимали, как на самом деле. Она - чудовище, мерзкое жадное чудовище!

– Заткнись.
– Ильяс подкрепил приказ пощечиной.
– Никогда больше. В моем присутствии. В любом присутствии. Не смей. Называть Ее чудовищем!

От боли и обиды, скорее даже от обиды, Фома готов был расплакаться.

– Но я же говорю правду.

Ильяс вздохнул и, чуть успокоившись, произнес.

– Здесь только одна правда. Та, что одобрена Департаментом Идеологии и Пропаганды. Твои же истории с точки зрения честных граждан - грязная клевета. В лучшем случае, тебя сочтут сумасшедшим, а сумасшедшие подлежат выбраковке. В худшем - шпионом и провокатором, этими занимается Департамент Внутренних Дел.

– Замолчи! Я не могу слушать это!

– Можешь и будешь, - жестко оборвал Ильяс.
– Да пойми же ты, олух царя небесного, что иначе здесь не выжить, что правда твоя никому не нужна, что единственный реальный результат твоих проповедей - излишне пристальное внимание Департамента. Нет, лично тебя они не тронут, ты же у нас - частная собственность Великой Матери, о чем и справка соответствующая имеется - но только тебя. А не хочешь ли подумать, что будет с остальными, теми, кто наслушавшись твоей правды, начнет испытывать сомнения относительно величия Империи? Или в том, что Повелители по праву руководят Кандагаром? Что будет с этими людьми, которые вдруг задумаются над жизнью и станут замечать то, чего раньше не замечали? Они начнут задавать вопросы и искать ответы, а потом? У них ведь нет защиты в виде особого положения, зато есть семьи, жены и дети, к которым на всю оставшуюся жизнь приклеится ярлык «сомневающихся». А это прямой путь к ликвидаторам.

– Ты просто боишься!

– Да, боюсь.
– Ильяс схватил Фому за плечи и крепко тряхнул.
– Я боюсь! Ты даже представить себе не можешь, насколько я боюсь!
– Повторил он, глядя прямо в глаза, и увернуться от этого жесткого, колючего и вместе с тем отчаянного взгляда не представлялось возможным.

– Я не смерти боюсь, а того, что меня сожрут, как какого-нибудь барана, и при этом я буду совершенно счастлив. Помнишь Коннован? Светлая, хрупкая, похожая на ребенка, еще постоянно улыбалась, даже когда совсем хреново было.

– При чем здесь она?

– При том, что я охранником был, ну и палачом заодно. Володар-то знал, что без крови его игрушка недолго протянет, ну и раз в неделю выбирал кого-нибудь из рабов, такого, чтоб не сильно жалко было. Князю просто, пальцем ткнул и все, а мне сначала отвести человека, потом тело убрать… что смотришь, неприятно слушать? А мне, думаешь, приятно было? Все ведь знали, куда идут, плакали, умоляли, предлагали чего-то… один даже зарезать попытался. Ну да речь не об этом, а о том, что в самой камере не кричал никто. И знаешь, что я заметил?

– Что?
– Фоме было жутко, настолько жутко, что даже голоса в голове заткнулись со страху.

– Они все, как один, умирали счастливыми. Волочешь его вверх по лестнице… за ноги обычно, так удобнее, голова по ступенькам тук-тук-тук, а на лице улыбка радостная-радостная. Я вот не хочу, чтобы меня тоже… по лестнице, за ноги и с такой вот улыбкой на роже… чтобы с жизнью еще и душу забрали, понимаешь?

– Понимаю.
– Теперь Фома действительно понимал, и пожалуй, понимал лучше чем кто бы то ни было в Империи.
– А если уже?