– Чтобы отомстить?

– Месть - это глупо. А вот оставить без присмотра людей с неизученными до конца способностями, было бы неосмотрительно, и глядя на тебя, я в этом убеждаюсь. Я не могу сказать, являются ли твои сенсорные способности наследственными, полученными от нюхачей, либо же они появились в результате развития этого нового мира, но пока ясно одно - да-ори из тебя точно не получится.

– Убьешь?

– Тебя?
– Карл удивился.
– Зачем? Просто несколько скорректирую планы.

Фома

Время идет. Время похоже на горы, вершины которых созданы из боли, а пропасти и ямы - редкие минуты беспамятства. Боли больше, наверное, потому, что Фома не знает, сколько длиться беспамятство, но отчего-то уверен, что недолго. Мутра спешит исполнить приказ, Мутра уговаривает признаться, и Фома уже рад бы признаться, но он не знает, не помнит уже в чем. Он готов написать… подписать, пусть только скажут где и чего подписывать, но не говорят, только снова и снова причиняют боль. Зачем? В чем он провинился.

Он хочет спросить, но вместо этого проваливается в очередную темную яму, из которой его вытаскивает голос.

– Вставай, камрад, пойдем.

Чьи-то жесткие руки тащили Фому вверх. Вставать он не хотел - любое движение отзывалось в теле предательской слабостью и тошнотой. Яркий свет пробивался сквозь сомкнутые веки и Фома подумал, что если откроет глаза, то ослепнет.

– Значит, вот какие методы вы практикуете, камрад Барх? А как же Декрет о недопустимости физического воздействия при доследовании?

– Вы не хуже меня, камрад Ильяс, знаете, что под этот декрет не подпадают лица, заподозренные в государственной измене или злонамеренном вредительстве.

От этого тихого голоса Фоме хотелось спрятаться, куда - не важно, лишь бы не слышать, лишь бы не было больше боли, лишь бы…

– Я бесконечно рад, камрад Барх, что вы демонстрируете не только умение работать, но и изрядную глубину познаний. Ваши люди поразительно быстро среагировали на провокацию, сумев устранить ее источник, не привлекая при этом излишнего внимания к нему. Но здесь… пожалуй, вы несколько переборщили. Печально будет потерять агента столь ценного, как камрад Фома.

Агента? О ком это Ильяс говорит?

Фома обнаружил, что стоит, правда, пол под ногами почему-то покачивался из стороны в сторону, да и стоять получалось лишь потому, что Фому поддерживали. Вот уберет Ильяс руки, и Фома ни за что не устоит на ногах. В общем, он вообще сомневался, что когда-нибудь сумеет стать на ноги самостоятельно, камрад Михра хорошо потрудился.

– Прошу прощения, но мы отрабатывали поступивший сигнал, а подобная схема на деле доказала свою эффективность.

– Не на этот раз.

– Время, камрад Ильяс, все дело во времени, если бы вы дали нам еще день-два, то…

– Получили бы признание. Не сомневаюсь, камрад Барх, не сомневаюсь. Однако не кажется ли вам, что применительно к данному случаю признание являлось бы чистейшим самооговором и таким образом не имело бы юридической силы? А разве не долг каждого из граждан Империи блюсти законность?

– Всенепременно учту ваше замечание. Сотруднику, который столь неосмотрительно принял агента внутренней безопасности за провокатора повстанцев, будет сделан выговор.

– Выговор? На вашем месте, камрад Бахр, я бы наградил этого человека за проявленную бдительность, ни вы, ни он не могли знать о проверке, и среагировали на провокацию единственно верным способом.

– Служу Империи!

При этих словах Фому стошнило.

В себя Фома приходил долго, было плохо, было настолько плохо, что порой он начинал жалеть о том, что остался жив. Болело все: кости, мышцы, даже волосы и те болели. И еще зубы, которых после прогулки в город стало на четыре меньше.

На третий день Фома смог вставать, на четвертый - ходить, а на пятый в комнату-каморку пришел Ильяс и, прикрыв за собой дверь, предложил:

– Поговорим.

– Поговорим, - разговаривать пока получалось плохо - только-только спала опухоль, но губы по-прежнему были точно чужие, онемевшие, стянутые хрупкой корочкой засохшей крови.

– Зачем ты это сделал? Я же просил не выходить за пределы базы? Так какого лешего ты поперся в город? Скучно стало? Повеселился?
– Ильяс сел на стул.
– А ты понимаешь, чем твоя прогулка могла бы закончиться? Понравилось в подвале?