– Убьет?

– Ну, не сам, конечно, просто подаст заявку на соперника, который заведомо сильнее. Или расписание составит такое, чтоб без шансов. Знаешь, как это бывает, одна царапина, потом еще одна, и еще, отдохнуть не дают, а выкладываешься каждый раз по полной.

– А Шакра знает?

– Конечно, знает. Оттого и мрачный, раньше-то повеселее был, ну да… противно, конечно, иногда думаешь, взять бы меч, да не в противника, а в этих, что с трибун скалятся… или еще лучше в тех, кто народ на трибуны загнал… вот бы веселье было!
– Ским расхохотался, вот только смех вышел нервным, натянутым, а аура полыхнула привычным уже багрянцем ненависти.

– Да ты ешь, ешь… тебе еще жить и жить, во всяком случае, до тех пор, пока Суфа свои деньги не отработает, да и потом тоже… пятый год - самый опасный, контракт заканчивается, зачем беречь? Незачем. Вот тебе еще одна причина… не жилец Шакра. А жаль, хороший парень. Ну да за то, чтоб я ошибся.

Вальрик выпил, безвкусная жидкость, безвкусная еда и тошнотворное предчувствие беды. Какого черта он здесь делает? Убивает. Сегодня он убил троих, плюс один в самом начале, итого четверо.

А Ским не ошибся: Шакра погиб на седьмой день Игр. К этому времени личный счет Вальрика увеличился до десяти. Хорошее число, круглое, а Шакру жаль. Только жалость какая-то натужная, точно чужая… все здесь чужое, только ярость, иступленная, затмевающая сознание ярость принадлежала Вальрику.

К концу сезона он заработал двадцать тысяч юаней на подпольном тотализаторе и прозвище Зверь. Впрочем, со вторым Суфа подсуетился. Он свято верил в громкие имена.

Коннован

Сколько я иду? Не знаю, не помню… долго. Ночь, ночь и еще ночь… много ночей подряд. Кровь того мальчика согрела, уняла боль и отодвинула страх. Кровь дала шанс выжить, и я им воспользовалась, только хватило этого шанса ненадолго.

А вообще осень здесь ранняя. Долгие дожди, но не мутные, закрывающие небо и солнечный свет, но холодные и резкие. Они шли постоянно, днем, ночью, на закате и рассвете. Порой мне казалось, что весь окружающий мир состоит из захлебывающейся водой земли, редких клочьев жухлой травы и ранних заморозков, когда темные окна луж подергиваются тонкой болезненно хрупкой корочкой льда. Стоит прикоснуться, и корочка разламывается, льдинки осколками впиваются в пальцы, а вода норовит вытянуть остатки тепла.

Небо над головой постоянно затянуто клочковатыми тучами, глядит враждебно, точно винит в чем-то. Правда, иногда оно проясняется, светлеет и выпускает на волю крупные звезды, и в такие минуты я чувствую себя почти счастливой. Но как же их мало…

Слишком мало, чтобы вырваться из дождливой бесконечности. С каждой ночью я все больше и больше отдалялась от реальности, словно то болото, которое когда-то отпустило меня на волю, вернулось, чтобы теперь заявить свои права. А у меня не было сил сопротивляться. Я куда-то шла, сама не понимая, куда и зачем: время, отведенное Карлом, истекло, а значит, задание потеряло смысл… и вообще снаружи время течет иначе. Впрочем, я уже не была уверена, что тот мир, мир снаружи, существует. Дождь существовал, и холод тоже, и снег, который выпал сегодня на рассвете - белые невесомые хлопья.

Я поймала снежинку ладонью и долго любовалась ровными линиями. А потом вдруг поняла, что снежинка не тает. Должна таять, а она лежит себе и… наверное, я умираю.

Вообще мне давно следовало умереть, холод - это враг, а крови, чтобы согреться, нет. Сколько дней я уже без крови? Долго. Ровно столько, сколько длится эта осень.

Сапог, пробив ледяную корку - сегодня она плотнее, чем вчера - провалился в лужу, тоже ледяную, но этот лед еще жидкий. Ступня моментально онемела, но это не надолго, пройдет. Или не пройдет. Возникла трусливая мысль лечь и лежать. Долго лежать, пока белый снежный пух не укроет меня с головой, а потом еще немного, пока не умру. Должна же я когда-нибудь умереть.

Но прыгаю на месте - ступня моментально отзывается болью - ленивой, вялой, примороженной - и завожу разговор. Это всегда помогает, если не молчать, а говорить. Правда, мой собеседник меня не слышит, но мне уже не важно, главное - двигаться вперед.

– Знаешь, в снеге есть что-то сказочное, мир точно становится чище, хотя это, конечно, глупость. Днем снег растает, и я снова буду барахтаться в грязи…

Уже барахтаюсь, поскользнувшись на полусгнившем пучке травы, с трудом удерживаю равновесие.

– В горах всегда снег. Мне бы очень хотелось показать тебе горы, настоящие, а не те, в которых мы были. Настоящие горы ни на что не похожи…

Зажмурившись, я представила Орлиное гнездо. Тонкие силуэты башен - отражение острых горных пиков, черный провал пропасти, не пугающий, а привычно-дружелюбный. Низкое-низкое небо, которое иногда кажется шершавым, а иногда до того гладким, что начинаешь думать о том, отчего звезды не скатываются вниз.

Звезды в пропасти - забавно.

Звезды похожи на снежинки, вот только не такие холодные…

– Почему ты не отвечаешь? Почему не вытащишь меня отсюда? Ты ведь слышишь, я точно знаю, что ты слышишь… почему тогда? Разве не чувствуешь, как мне плохо?

Собственный крик пугает, и рой встревоженных снежинок, взлетев с пушистой еловой лапы, сердито царапает лицо. А снегопад все усиливается и усиливается… наверное, я все-таки умру. Мысль не вызывает отторжения или желания бороться. Смерть - это покой, а я так устала идти…

Дверь возникла из ниоткуда, белая и стерильная, с простой металлической ручкой и предостерегающей надписью «Посторонним вход воспрещен!». Смешно… Страшно, но еще страшнее остаться среди мокрой степи и пушистых снежинок, которые отчего-то не тают на ладони.