Цветы зла
вернуться

Бодлер Шарль Пьер
Шрифт:

le francais

XXXVII

ОДЕРЖИМЫЙ

Смотри, диск солнечный задернут мраком крепа; Окутайся во мглу и ты, моя Луна, Курясь в небытии, безмолвна и мрачна, И погрузи свой лик в бездонный сумрак склепа. Зову одну тебя, тебя люблю я слепо! Ты, как ущербная звезда, полувидна; Твои лучи влечет Безумия страна; Долой ножны, кинжал, сверкающий свирепо! Скорей, о пламя люстр, зажги свои зрачки! Свои желания зажги, о взор упорный! Всегда желанна ты во мгле моей тоски; Ты — розовый рассвет, ты — Ночи сумрак черный; Все тело в трепете, всю душу полнит гул, — Я вопию к тебе, мой бог, мой Вельзевул [47] !

47

Вельзевул — Сатана, князь тьмы. В оригинале: «О топ cher Belz'ebuth, je t'adore» — это строка из повести Ж. Казота «Влюбленный дьявол» (1772).

le francais

XXXVIII

ПРИЗРАК

I
МРАК
Велением судьбы я ввергнут в мрачный склеп, Окутан сумраком таинственно-печальным; Здесь Ночь предстала мне владыкой изначальным; Здесь, розовых лучей лишенный, я ослеп. На вечном сумраке мечты живописуя, Коварным Господом я присужден к тоске; Здесь сердце я сварю, как повар, в кипятке И сам в груди своей его потом пожру я! Вот, вспыхнув, ширится, колышется, растет, Ленивой грацией приковывая око, Великолепное видение Востока; Вот протянулось ввысь и замерло — и вот Я узнаю Ее померкшими очами: Ее, то темную, то полную лучами.
II
АРОМАТ
Читатель, знал ли ты, как сладостно душе, Себя медлительно, блаженно опьяняя, Пить ладан, что висит, свод церкви наполняя, Иль едким мускусом пропахшее саше? Тогда минувшего иссякнувший поток Опять наполнится с магическою силой, Как будто ты сорвал на нежном теле милой Воспоминания изысканный цветок! Саше пахучее, кадильница алькова, Ее густых кудрей тяжелое руно Льет волны диких грез и запаха лесного; В одеждах бархатных, где все еще полно Дыханья юности невинного, святого, Я запах меха пью, пьянящий, как вино.
III
РАМКА
Как рамка лучшую картину облекает Необъяснимою, волшебной красотой, И, отделив ее таинственной чертой От всей Природы, к ней вниманье привлекает, Так с красотой ее изысканной слиты Металл и блеск камней и кресел позолота: К ее сиянью все спешит прибавить что-то, Все служит рамкою волшебной красоты. И вот ей кажется, что все вокруг немеет От обожания, и торс роскошный свой Она в лобзаниях тугих шелков лелеет, Сверкая зябкою и чуткой наготой; Она вся грации исполнена красивой И обезьянкою мне кажется игривой.
IV
ПОРТРЕТ
Увы, Болезнь и Смерть все в пепел превратили; Огонь, согревший нам сердца на миг, угас; И нега знойная твоих огромных глаз И влага пышных губ вдруг стали горстью пыли. Останки скудные увидела душа; Где вы, пьянящие, всесильные лобзанья, Восторгов краткие и яркие блистанья?.. О, смутен контур твой, как три карандаша. Но в одиночестве и он, как я, умрет — И Время, злой старик, день ото дня упорно Крылом чудовищным его следы сотрет… Убийца дней моих, палач мечтаний черный, Из вечной памяти досель ты не исторг Ее — души моей и гордость и восторг!

le francais

XXXIX [48]

Тебе мои стихи! Когда поэта имя, Как легкая ладья, что гонит Аквилон [49] , Причалит к берегам неведомых времен И мозг людей зажжет виденьями своими — Пусть память о тебе назойливо гремит, Пусть мучит, как тимпан [50] , чарует, как преданье, Сплетется с рифмами в мистическом слиянье, Как только с петлей труп бывает братски слит! Ты, бездной адскою, ты, небом проклятая, В одной моей душе нашла себе ответ! Ты тень мгновенная, чей контур гаснет, тая. Глумясь над смертными, ты попираешь свет И взором яшмовым и легкою стопою, Гигантским ангелом воздвигшись над толпою!

48

Этот сонет завершает цикл, обращенный к Жанне Дюваль.

49

Аквилон — резкий и холодный северный ветер.

50

Тимпан — древний ударный инструмент, похожий на небольшие литавры.

le francais

XL

SEMPER EADEM [51]

«Откуда скорбь твоя? Зачем ее волна Взбегает по скале, чернеющей отвесно?» — Тоской доступной всем, загадкой всем известной Исполнена душа, где жатва свершена. Сдержи свой смех, равно всем милый и понятный, Как правда горькая, что жизнь — лишь бездна зла; Пусть смолкнет, милая, твой голос, сердцу внятный, Чтоб на уста печать безмолвия легла. Ты знаешь ли, дитя, чье сердце полно света И чьи улыбчивы невинные уста, — Что Смерть хитрей, чем Жизнь, плетет свои тенета? Но пусть мой дух пьянит и ложная мечта! И пусть утонет взор в твоих очах лучистых, Вкушая долгий сон во мгле ресниц тенистых.

51

Semper eadem — всегда та же (лат.).

Этим сонетом начинается лирический цикл (XL–XLVIII), посвященный Аполлонии Сабатье, которую Бодлер встретил в 1842 г. в отеле «Пимодан» у художника Буассара.

le francais

XLI

ВСЕ НЕРАЗДЕЛЬНО

Сам Демон в комнате высокой Сегодня посетил меня; Он вопрошал мой дух, жестоко К ошибкам разум мой клоня: «В своих желаниях упорных Из всех ее живых красот, И бледно-розовых и черных, Скажи, что вкус твой предпочтет?» «Уйди!» — нечистому сказала Моя влюбленная душа: «В ней все — диктам [52] , она мне стала Вся безраздельно хороша! В ней все мне сердце умиляет, Не знаю „что", не знаю „как"; Она, как утро, ослепляет, И утоляет дух, как мрак. В ней перепутана так сложно Красот изысканная нить, Ее гармоний невозможно В ряды аккордов разрешить. Душа исполнена влиянья Таинственных метаморфоз: В ней стало музыкой дыханье, А голос — ароматом роз!»

52

Диктам — здесь: бальзам.