Русский романс
вернуться

Пушкин Александр Сергеевич
Шрифт:

343. Канарейка [352]

Говорит султанша канарейке: «Птичка! Лучше в тереме высоком Щебетать и песни петь Зюлейке, Чем порхать на Западе далеком? Спой же мне про за-море, певичка, Спой же мне про Запад, непоседка! Есть ли там такое небо, птичка, Есть ли там такой гарем и клетка? У кого там столько роз бывало? У кого из шахов есть Зюлейка — И поднять ли так ей покрывало?» Ей в ответ щебечет канарейка: «Не проси с меня заморских песен, Не буди тоски моей без нужды: Твой гарем по нашим песням тесен, И слова их владыкам чужды… Ты в ленивой дреме расцветала, Как и вся кругом тебя природа, И не знаешь — даже не слыхала, Что у песни есть сестра — свобода», <1859>

352

Музыка Чайковского.

344. Полежаевской фараонке [353] [354]

Ох, не лги ты, не лги, Даром глазок не жги, Вороватая! Лучше спой про свое Про девичье житье Распроклятое: Как в зеленом саду Соловей, на беду, Разыстомную Песню пел-распевал — С милым спать не давал Ночку темную… 1859

353

Ассоциируется со стихотворением Полежаева «Цыганка».

354

Фараонка — цыганка (цыган ошибочно считали выходцами из Египта). Музыка Шиловского.

345. «Отчего же ты не спишь…» [355]

«Отчего же ты не спишь? Знать ценна утрата, Что в полуночную тишь Всюду ищешь брата?» — «Оттого, что он мне брат, Дочери шалима, Что утрата из утрат Тот, кем я любима. Оттого, что здесь у нас, Резвых коз-лукавиц По горам еще не пас Ввек такой красавец: Нет кудрей черней нигде; Очи так и блещут; Голубицами в воде Синей влагой плещут. Как заря, мой брат румян, И стройней кумира… На венце его слиян С искрами сапфира Солнца луч, и подарён Тот венец невесте…» — «Где же брат твой?.. Где же он? Мы поищем вместе?» 1859

355

Из цикла «Еврейские песни». По мотивам «Песни песней». Музыку на стихи этого цикла писали: Мусоргский, Римский-Корсаков, Главач.

346. «Хотел бы в единое слово…» [356]

Хотел бы в единое слово Я слить мою грусть и печаль И бросить то слово на ветер, Чтоб ветер унес его вдаль. И пусть бы то слово печали По ветру к тебе донеслось, И пусть бы всегда и повсюду Оно к тебе в сердце лилось! И если б усталые очи Сомкнулись под грезой ночной, О пусть бы то слово печали Звучало во сне над тобой! 1859

356

Перевод стихотворения Г. Гейне «Heimkehr». Музыка Мусоргского (1866), Чайковского.

347. Зачем? [357]

Зачем ты мне приснилася, Красавица далекая, И вспыхнула, что в полыме, Подушка одинокая? Ох, сгинь ты, полуночница! Глаза твои ленивые, И пепел кос рассыпчатый, И губы горделивые — Все наяву мне снилося, И все, что греза вешняя, Умчалося, — и на сердце Легла потьма кромешная.. Зачем же ты приснилася, Красавица далекая, Коль стынет вместе с грезою Подушка одинокая?.. <1862>

357

Музыка Чайковского (1875).

348. «У молодки Наны…» [358]

У молодки Наны Муж, как лунь, седой… Старый муж не верит Женке молодой; Разом домекнулся, Что не будет прок, — Глаз с нее не спустит, Двери на замок. «Отвори каморку — Я чуть-чуть жива: Что-то разболелась Сильно голова — Сильно разболелась, Словно жар горит… На дворе погодно: Может, освежит». — «Что ж? открой окошко, Прохладись, мой свет! Хороша прохлада, Коли друга нет!» Нана замолчала, А в глухой ночи Унесла у мужа Старого ключи. «Спи, голубчик, с богом, Спи да почивай!» И ушла тихонько В дровяной сарай. «Ты куда ходила, Нана, со двора? Волосы — хоть выжми, Шубка вся мокра…» — «А телята наши Со двора ушли, Да куда ж? — к соседке В просо забрели. Загнала насилу: Разбежались все… Я и перемокла, Ходя по росе!» Видно — лучше с милым Хоть дрова щепать, Чем со старым мужем Золото считать. Видно — лучше с милым Голая доска, Чем со старым мужем Два пуховика… <1850>

358

Романс-баллада. Из цикла «Моравские песни». Имеется вариант для пения.

АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ

(1817–1875)

349. «Колокольчики мои…» [359]

Колокольчики мои, Цветики степные! Что глядите на меня. Темно-голубые? И о чем звените вы В день веселый мая, Средь некошеной травы Головой качая? Конь несет меня стрелой На поле открытом; Он вас топчет под собой, Бьет своим копытом. Колоколь лки мои, Цветики степные! Не кляните вы меня, Темно-голубые! Я бы рад вас не топтать, Рад промчаться мимо, Но уздой не удержать Бег неукротимый! Я лечу, лечу стрелой, Только пыль взметаю; Конь несет меня лихой, А куда? не знаю! Он ученым ездоком Не воспитан в холе, Он с буранами знаком, Вырос в чистом поле; И не блещет, как огонь, Твой чепрак узорный, Конь мой, конь, славянский конь, Дикий, непокорный! Есть нам, конь, с тобой простор! Мир забывши тесный, Мы летим во весь опор К цели неизвестной. Чем окончится наш бег? Радостью ль? кручиной? Знать не может человек — Знает бог единый!.. Упаду ль на солончак Умирать от зною? Или злой киргиз-кайсак, С бритой головою, Молча свой натянет лук, Лежа под травою, И меня догонит вдруг Медною стрелою? Иль влетим мы в светлый град Со кремлем престольным? Чудно улицы гудят Гулом колокольным, И на площади народ, В шумном ожиданьи, Видит: с запада идет Светлое посланье. В кунтушах и в чекменях, С чубами, с усами, Гости едут на конях, Машут булавами, Подбочась, за строем строй Чинно выступает, Рукава их за спиной Ветер раздувает. И хозяин на крыльцо Вышел величавый; Его светлое лицо Блещет новой славой; Всех его исполнил вид И любви и страха, На челе его горит Шапка Мономаха. «Хлеб да соль! И в добрый час! — Говорит державный. — Долго, дети, ждал я вас В город православный!» И они ему в ответ: «Наша кровь едина, И в тебе мы с давних лет Чаем господина!» Громче звон колоколов, Гусли раздаются, Гости сели вкруг столов, Мед и брага льются, Шум летит на дальний юг К турке и к венгерцу — И ковшей славянских звук Немцам не по сердцу! Гой вы, цветики мои, Цветики степные! Что глядите на меня, Темно-голубые? И о чем грустите вы В день веселый мая, Средь некошеной травы Головой качая? 1840-e годы

359

Музыка Альбрехта, Анцева, Булахова, Конюса, Чугринова. Обычно поют первые три строфы.

350. «Средь шумного бала, случайно…» [360]

Средь шумного бала, случайно, В тревоге мирской суеты, Тебя я увидел, но тайна Твои покрывала черты. Лишь очи печально глядели, А голос так дивно звучал, Как звон отдаленной свирели, Как моря играющий вал. Мне стан твой понравился тонкий И весь твой задумчивый вид, А смех твой, и грустный и звонкий, С тех пор в моем сердце звучит. В часы одинокие ночи Люблю я, усталый, прилечь — Я вижу печальные очи, Я слышу веселую речь; И грустно я так засыпаю, И в грезах неведомых сплю… Люблю ли тебя — я не знаю, Но кажется мне, что люблю! 1851

360

Музыка Чайковского (1878, наиболее популярна), Шереметьева, Шефера. Стихотворение написано под впечатлением знакомства поэта с его будущей женой — Софьей Андреевной Миллер (урожденной Бахметьевой). Упоминает А. И. Куприн («Молох»).