Русский романс
вернуться

Пушкин Александр Сергеевич
Шрифт:

528. Кочегар [534]

Раскинулось море широко, И волны бушуют вдали. Товарищ, мы едем далеко, Подальше от нашей земли. Не слышно на палубе песен, И Красное море волною шумит, А берег суровый и тесен, — Как вспомнишь, так сердце болит. На баке уж восемь пробило, — Товарища надо сменить. По трапу едва он спустился, Механик кричит: «Шевелись!» «Товарищ, я вахты не в силах стоять, — Сказал кочегар кочегару, — Огни в моих топках совсем прогорят; В котлах не сдержать мне уж пару. Пойди заяви, что я заболел И вахту, не кончив, бросаю. Весь потом истек, от жары изнемог, Работать нет сил — умираю». Товарищ ушел… Лопатку схватил, Собравши последние силы, Дверь топки привычным толчком отворил, И пламя его озарило: Лицо его, плечи, открытую грудь И пот, с них струившийся градом, — О, если бы мог кто туда заглянуть, Назвал кочегарку бы адом! Котлы паровые зловеще шумят, От силы паров содрогаясь, Как тысячи змей пары же шипят, Из труб кое-где пробиваясь. А он, извиваясь пред жарким огнем, Лопатой бросал ловко уголь; Внизу было мрачно: луч солнца и днем Не может проникнуть в тот угол. Нет ветра сегодня, нет мочи стоять. Согрелась вода, душно, жарко, — Термометр поднялся на сорок пять, Без воздуха вся кочегарка. Окончив кидать, он напился воды — Воды опресненной, не чистой, С лица его падал пот, сажи следы. Услышал он речь машиниста: «Ты, вахты не кончив, не смеешь бросать, Механик тобой недоволен. Ты к доктору должен пойти и сказать, — Лекарство он даст, если болен». За поручни слабо хватаясь рукой, По трапу наверх он взбирался; Идти за лекарством в приемный покой Не мог — от жары задыхался. На палубу вышел — сознанья уж нет, В глазах его всё помутилось, Увидел на миг ослепительный свет, Упал… Сердце больше не билось… К нему подбежали с холодной водой, Стараясь привесть его в чувство, Но доктор сказал, покачав головой: «Бессильно здесь наше искусство…» Всю ночь в лазарете покойник лежал, В костюме матроса одетый; В руках на груди крест из воску держал; Воск таял, жарою согретый. Проститься с товарищем утром пришли Матросы, друзья кочегара, Последний подарок ему поднесли — Колосник обгорелый и ржавый. К ногам привязали ему колосник, В простыню его труп обернули; Пришел пароходный священник-старик, И слезы у многих сверкнули. Был чист, неподвижен в тот миг океан, Как зеркало воды блестели; Явилось начальство, пришел капитан, И «вечную память» пропели. Доску приподняли дрожащей рукой, И в саване тело скользнуло, В пучине глубокой, безвестной морской Навеки, плеснув, утонуло. Напрасно старушка ждет сына домой; Ей скажут, она зарыдает… А волны бегут от винта за кормой, И след их вдали пропадает.

534

Переработка матросской песни, созданной накануне 1900 г. поэтом-любителем Г. Зубаревым на основе стихотворения Н. Щербины «Моряк». При пении текст варьируют. В песенниках — иногда под названием «Вахта кочегара». Исполняла певица Н. В. Плевицкая.

529. «Раскинулось море широко…» [535]

Раскинулось море широко, И волны бушуют вдали. «Товарищ, мы едем далеко, Подальше от нашей земли». «Товарищ, я вахты не в силах стоять, — Сказал кочегар кочегару, — Огни в моих топках совсем не горят, В котлах не сдержать мне уж пару. Пойди заяви ты, что я заболел И вахту, не кончив, бросаю. Весь потом истек, от жары изнемог, Работать нет сил — умираю». На палубу вышел — сознанья уж нет, В глазах его всё помутилось, Увидел на миг ослепительный свет, Упал. Сердце больше не билось. Проститься с товарищем утром пришли Матросы, друзья кочегара, Последний подарок ему поднесли — Колосник обгорелый и ржавый. Напрасно старушка ждет сына домой, Ей скажут, она зарыдает… А волны бегут от винта за кормой, И след их вдали пропадает.

535

Известны переработки для пения времен Великой Отечественной войны.

530. «Славное море, священный Байкал…» [536]

Славное море, священный Байкал, Славный корабль — омулевая бочка. Эй, баргузин, пошевеливай вал, — Плыть молодцу недалечко. Долго я звонкие цепи влачил, Душно мне было в горах Акатуя, Старый товарищ бежать пособил, Ожил я, волю почуя. Шилка и Нерчинск не страшны теперь, — Горная стража меня не поймала, В дебрях не тронул прожорливый зверь, Пуля стрелка миновала. Шел я и в ночь и средь белого дня, Вкруг городов озираяся зорко, Хлебом кормили крестьянки меня, Парни снабжали махоркой. Славное море, священный Байкал, Славный мой парус — халат дыроватый. Эй, баргузин, пошевеливай вал, — Слышатся бури раскаты.

536

Прототипом является стихотворение Дмитрия Давыдова «Думы беглеца на Байкале» (514). Было популярно среди демократической интеллигенции и политических ссыльных. Стала одной из любимых массовых песен в годы первой русской революции; первая строка варьируется: вместо «священный» — «привольный»; реже вместо «славное море» — «синее море».

531. «В саду ягодка лесная…» [537]

В саду ягодка лесная Под закрышею цвела, А княгиня молодая С князем в тереме жила. А у этого у князя Ванька — ключник молодой, Ванька-ключник, Злой разлучник, Разлучил князя с женой. Он не даривал княгиню, Он ни златом, ни кольцом, Обольстил Ваня княгиню Своим белым он лицом. На кроватку спать ложилась И с собой Ваню брала. Одну ручку подложила, А другою обняла: «Ты ложись, ложись, Ванюша, Спать на Князеву кровать». Ванька с нянькой поругался. Нянька князю донесла. По чужому наговору Князь дознался до жены. Он вышел на крылечко, Громким голосом вскричал: «Ой вы, слуги, ой холопы, Слуги верные мои, Вы подите приведите Ваньку-ключника ко мне!» Вот ведут, ведут Ванюшку На шелковом поясе. На нем шелкову рубашку Кверху ветром подняло, Его светло-русы кудри Растрепались по плечам. Вот подходит Ваня к князю, Князь стал спрашивать его: «Ты скажи, скажи, Ванюшка, Сколько лет с княгиней жил?» «Про то знает грудь, подушка, Еще Князева кровать, Да еще моя подружка — Это Князева жена». «Ой вы, слуги, ой, холопы, Слуги верные мои, Вы подите ды вкопайте Два дубовые столба, Ды возьмите и повесьте Ваньку-ключника на них!»

537

Прототипом является стихотворение Вс. Крестовского «Ванька-ключник». Первую строку часто поют так: «В саду ягода-малина…».

532. «Когда я на почте служил ямщиком…» [538]

Когда я на почте служил ямщиком, Был молод, имел я силенку, И крепко же, братцы, в селенье одном Любил я в ту пору девчонку. Сначала не видел я в этом беду, Потом задурил не на шутку: Куда ни поеду, куда ни пойду — Всё к милой сверну на минутку. И любо оно, да покоя-то нет, А сердце щемит всё сильнее… Однажды начальник дает мне пакет: Свези, мол, на почту живее. Я принял пакет и скорей на коня, И по полю вихрем помчался, А сердце щемит да щемит у меня, Как будто с ней век не видался… И что за причина? Понять не могу, — А ветер так воет тоскливо… И вдруг словно замер мой конь на бегу И в сторону смотрит пугливо… Забилося сердце сильней у меня, И глянул вперед я в тревоге. Затем соскочил с удалого коня И вижу я труп на дороге! А снег уж совсем ту находку занес, Метель так и пляшет над трупом, Разрыл я сугроб — да и к месту прирос, Мороз заходил под тулупом!.. Под снегом-то, братцы, лежала она! Закрылися карие очи… Налейте, налейте скорей мне вина, Рассказывать больше нет мочи!..

538

Переработка для пения стихотворения Л. Трефолева «Ямщик» (521).

533. «Ах ты степь, ты степь!..» [539]

Ах ты степь, ты степь! Путь далек лежит. В той степи большой Замерзал ямщик. И, набравшись сил, Чуя смертный час, Он товарищу Отдавал наказ: «Ты, товарищ мой, Не попомни зла — В той степи глухой Схорони меня. Ты лошадушек Сведи к батюшке, Передай поклон Родной матушке. А жене скажи Слово тайное, Передай кольцо Обручальное. Да скажи ты ей — Пусть не печалится, Пусть с другим она Обвенчается. Про меня скажи, Что в степи замерз, А любовь ее Я с собой унес».

539

При пении часто заключают следующей строфой:

Степь да степь кругом, Путь далек лежит. В той степи глухой Уж замерз ямщик.

534. «Из-за острова на стрежень…» [540]

Из-за острова на стрежень, На простор речной волны. Выплывают расписные Стеньки Разина челны. На переднем Стенька Разин С молодой сидит княжной, Свадьбу новую справляет, Сам веселый и хмельной! Позади их слышен ропот: «Нас на бабу променял, Только ночь с ней провозился — Сам наутро бабой стал». Этот ропот и насмешки Слышит грозный атаман, И он мощною рукою Обнял персиянки стан. «Волга, Волга, мать родная, Волга — русская река! Не видала ты подарка От донского казака. Чтобы не было раздора Между вольными людьми, Волга, Волга, мать родная, На, красавицу прими!» Одним взмахом поднимает Он красавицу княжну И за борт ее бросает В набежавшую волну… «Что ж вы, черти, приуныли, Эй ты, Филька, черт, пляши! Грянем, братцы, удалую На помин ее души…»

540

Прототипом является стихотворение Д. Садовникова (524). Наиболее популярная запись. Иногда опускают предпоследнюю строфу.

535. «Трансваль, Трансваль, страна моя…» [541]

Трансваль, Трансваль, страна моя, Горишь ты вся в огне! Под деревом развесистым Задумчив бур сидел. «О чем задумался, детина, О чем горюешь, седина?» — Горюю я по родине, И жаль мне край родной. Сынов всех девять у меня, Троих уж нет в живых, А за свободу борются Шесть юных остальных. А старший сын — старик седой — Убит был на войне; Он без молитвы, без креста, Зарыт в чужой земле. А младший сын двенадцати лет Просился на войну, Но я сказал, что нет, нет, нет — Малютку не возьму. «Отец, отец, возьми меня С собою на войну — Я жертвую за родину Младую жизнь свою». Я выслушал слова малютки. Обнял, поцеловал И в тот же день, и в тот же час На поле брани взял. Однажды при сражении Отбит был наш обоз, Малютка на позицию Ползком патрон принес. Настал, настал тяжелый час Для родины моей. Молитеся вы, женщины, За ваших сыновей. Трансваль, Трансваль, страна моя, — Бур старый говорит: «За кривду бог накажет нас, За правду наградит».

541

Восходит к стихотворению Г. Галиной «Бур и его сыновья» (528). Известен вариант с заменой Трансвааля на Сибирь. Упоминают А. А. Фадеев («Молодая гвардия»), Л. А. Кассиль («Дорогие мои мальчишки»), М. Л. Слонимский («Инженеры»).