– Любой хаос лучше нынешней стабильности. Потому что в хаосе можно проиграть, но зато можно и выиграть. А в "стабильности" - по-любому кирдык. Не сегодня - так завтра.

– Я искренно желаю помочь Вашему предприятию, сударь капитан, - твёрдо заявил Кави.

– Знаю. Не дёргайся ты. Всё нормально. Работа как работа.

Он повернулся ко рву. Достойный мудрец дожимал упёртого рубаку, тыча тому в нос каким-то очередным свитком. Рубака давно дожался, но по привычке всё ещё "тормозил".

– Сена!
– позвал капитан.
– Шагом марш.

Он облокотился на козлы. Вообще-то, кровь брызнуть не должна - Пагди перенесёт целиком. Но психологически так казалось легче.

Снова стреляться было бы куда приятнее, но Дурта накрепко советовал на этот раз обойтись местным инструментарием - для большей предсказуемости переноса.

– Просто думай о том, где желаешь очутиться после переноса, - очередной раз посоветовал подошедший мудрец.
– Воображай место, где сочтёшь себя наиболее дома. И крепче держись за меч. Возложи на него свои надежды о спасении.

Капитан только отмахнулся свободной рукой.

– Давай, Сена. Хорошо отрубишь - потом неделю можешь меня не бояться.

Тот уже достал свой здоровенный, ухоженный клинок и, ничего не уточняя и не переспрашивая, внешне бесстрастно примерялся к замаху.

Солдатский характер у парня. Тупой, но солдатский.

– Давай, - сказал капитан, ворочая горлом в тугом воротнике.
– До щелчка.

– Почему "до щелчка"?
– опешил Дурта, вставая сбоку, так, чтоб не попасть под удар.

– Потому что в армии всё делается до щелчка. Сена, твою ж!.. Руби давай - сколько мне тут раком-то торчать? над пропастью в лесу...

Свистнул клинок.

Мир погас.

Капитан раскрыл глаза и распрямился. Хотел было ощупать шею, но только усмехнулся и опустил дёрнувшуюся было руку.

Он стоял на пустом и, судя по истресканному асфальту, основательно заброшенном плацу. Единственный включённый фонарь светил слабо, неохотно, но и сумерки по-настоящему сгуститься ещё не успели. Трёхцветная тряпка флага бессильно подрагивала под редкими порывами тёплого юго-восточного шелонника. В хорошо знакомом двухэтажном здании управления горело единственное окно.

– Значит, "думай о доме", - произнёс капитан, понимая, что отмякать-то душой сейчас совсем не время.

Но мир вокруг был тих и печален, только где-то дальше, в посёлке лениво погавкивала собака, да, кажется, бубнил телевизор. У подъезда управления, в грязноватом "бобике" с армейскими номерами беспечно посапывал водила-ефрейтор, и капитан обошёл автомобиль сзади, почти не прячась.

Он быстро, держась в тени, заглянул в освещённое окно кабинета, усмехнулся и направился ко входу в управление.

Дверь с проржавелым доводчиком стояла полуоткрытой, вестибюль был тёмен и глух. Немец шёл по коридору всё с той же неловкой усмешкой, задыхаясь от воспоминаний. Здесь он не чувствовал ни малейшей угрозы, только почти физически невыносимую тоску по прошлой, настоящей жизни.

Он остановился в сантиметре от падавшей из открытой двери кабинета полосы тёплого жёлтого света, машинально не желая топтать её подошвами. Из комнаты доносилось редкое пощёлкивание кнопок клавиатуры.