— Не скажите. А хотите, я покажу вам одну комнату, там собраны у нас многие произведения искусства. Это наша с Валей гордость.

— Если вам не трудно, — пожал плечами Денис.

— Нет, не трудно. Раз я сама предложила. И меня это как-то отвлечет.

Они прошли прямо по коридору мимо Груздя, который проводил их подозрительным взглядом, и завернули в очередную просторную комнату. Вот тут-то уж Денису точно показалось, что он попал в музей.

— Это мой любимый антикварный шкаф, — показала она на небольшой шкафчик, весь резной, на его створках с двух сторон лукаво улыбался сам черт. — Ему триста лет.

На стенах висели картины в изящных позолоченных рамках.

— Это — Моне. Это — Ренуар. Это — Дега. Это — Федотов, — будничным голосом перечисляла она. — А это — часы знаменитого мастера Буре.

Денис качал головой. Ему и правда было все это интересно, но он не понимал, что сейчас происходит, зачем она показывает практически незнакомому человеку свою антикварную коллекцию, ведь это, кажется, не самый подходящий момент — поминки. Ведь у нее горе.

— А это тоже антиквариат? — спросил Денис, указывая на шкафчик со стеклянными створками.

Там, в этом шкафчике, стояло множество фарфоровых статуэток.

— Ах, это?.. Нет, это не антиквариат. Это коллекция моего мужа, — она сразу стала печальной. — Это очень дорогой фарфор. Валя собирал статуэтки — персонажи итальянского театра. Ну, знаете, Коломбина, Арлекино, Панталлоне.

— Да, да… Очень забавно, — он тут же осекся, слово «забавно» показалось ему неуместным в данной ситуации.

Но она, кажется, не обратила на это никакого внимания. Она повернула ключ в створке и открыла шкафчик, достала оттуда какую-то белую фигурку и подала ее Денису.

— А с этим персонажем комедии Валя всегда себя отождествлял.

На Дениса взглянули печальные нарисованные глаза статуэтки с большой зеленоватой слезой на правой щеке.

— С Пьеро? — удивился Денис.

— Да.

— Но почему же? Он разве был несчастлив?

— А почему вы думаете, что Пьеро был несчастлив?

— Ну как же, печальный клоун…

— Вот вы сами все и сказали.

— Не понимаю…

— Главное — не то, что снаружи, а то, что внутри, понимаете? Душа, суть.

Она взяла у Дениса статуэтку и поставила на место. «Ну, конечно, — подумал Грязнов. — Пьеро. Может быть, скорее Карабас-Барабас? Душа! Суть! Конечно, извечные метания всех бандитов, думающих, что у них чистая, страдающая душа! Не смотрите, что я такой с виду, в душе я — сущий Пьеро. Тошно уже от этих рефлексий и слюней».

— Ну что же, Денис, пойдемте. Там, наверно, все уже расселись.

— Да, конечно, идемте. Только я попросил бы вас выделить мне место где-нибудь с самого края. А то мне, знаете, пораньше уйти нужно.

«А этот Бакатин — изрядный эстет. Статуэтки всякие, картины, антиквариат. Итальянскую комедию ценит. Может быть, он Пьеро в этом смысле? Как ценитель изящных искусств?»

Они пришли в гостиную, где был поставлен огромный стол, ломившийся от всяческих яств. Дениса усадили с самого края. Вдова села во главе стола.

В общем, если не считать многочисленных изысков кухни, поминки были самые обыкновенные. Та же кутья, те же блины с медом. Так же у стола стоял пустой стул, а перед ним тарелка и стакан с водкой, накрытый черным хлебом.

Этот обычай Денис никогда не понимал. Ему казалось дикостью вера в то, что душа умершего человека сидит вместе со всеми за столом и слушает, что о ней говорят ее родные и близкие. А если это и так на самом деле, то не кощунственно ли ставить перед горемычной душой пустую тарелку и стакан водки с черным хлебом. Однако этот вопрос такой глубокий, уходящий своими корнями, наверно, в самые древние обряды и поверья, что спорить на эту тему людям, совершенно не разбирающимся в этой проблеме, просто глупо, считал Денис и никогда и ни с кем не заводил разговор на эту тему.

Какая-то дама бальзаковского возраста, сидевшая рядом с Денисом, принялась активно его обхаживать:

— Молодой человек, вам этого салатика?

— Спасибо, я сам.

— Да вы же не дотянетесь. А я вам рекомендую вон тот. Очень вкусный, Майе он особенно удается.

— Спасибо большое.

— А вы покойному кто?

— Приятель.

— А как вас зовут?

— Антон, — зачем-то сказал Денис.

— Антон, ну что же вы такой стеснительный. Знаете что? Я вас буду называть Антуан. Вот. Нравится?