Шрифт:
В ИЗБЕ-ЧИТАЛЬНЕ
— Ты, Егорушка, идешь сегодня куда-нибудь или весь вечер дома будешь?
— Пойду, — ответил он. — На комсомольское собрание.
Анна Кузьминична не стала ни о чем больше спрашивать, она обеими руками притянула его голову к своей груди и, волнуясь и торопясь, еле сдерживая слезы, заговорила:
— Я все знаю! Знаю, куда и зачем ты идешь. Все, все знаю! Спасибо тебе, сынка, спасибо, Горушка, что ты порадовал меня, что ты стал человеком, в люди вышел! Такая добрая слава по колхозу прошла, что мне радоваться— не нарадоваться. Кто ни повстречает — все с поздравлениями. Дождалась, мол, ты светлых дней, Анна Кузьминична. А тут еще наклейки повсюду, объявления, что сегодня ты будешь рассказывать, как работают городские рабочие. Кровушка ты моя родная, счастье мое найденное! Радость ты моя!
Егор молчал, покорно принимая материнские ласки, но и не отвечая па них. Мать и раньше, бывало, ласкала его, и всегда ее ласки словно грели, заставляли забывать разные обиды и даже физическую боль. И хотя он, с тех пор как начал ходить в школу, стал делать вид, что сторонится материнских ласк, в глубине души всегда ждал их и любил по-прежнему. А вот сейчас, когда мать была очень нежна с ним и осыпала его ласковыми именами, ему хотелось вырваться из ее рук и закричать: «Мамка! Не надо! Не говори так. Я совсем не такой, как ты думаешь…» Егор еле сдерживал себя, чтобы не убежать из комнаты. Он знал, что это обидело бы мать, а обижать ее он не хотел.
Скоро пришел дед Кузьма. Он не любил, когда Анна подолгу «возилась» с сыном, и считал, что она портит его, балует чрезмерными ласками, и потому в его присутствии Анна Кузьминична разговаривала с Егором строговато и требовательно. Вчуже могло даже показаться, что она сторонилась его.
Поужинали. Анна Кузьминична взглянула на ходики:
— Тебе, Гора, не время собираться? Гляди чтоб не опоздать.
— Не опоздаю. Сейчас пойду.
Егор взялся за полушубок.
— Ты разве не в шинели пойдешь? — спросил дедушка Кузьма.
— Нет, в полушубке. Надоело в шинели.
Дедушка Кузьма недовольно засопел:
— Слышала, Анна, что герой наш придумал? Шинель, вишь ты, форменная надоела ему. Вот тебе и ударник! А может, чего доброго, и само ремесленное училище надоело? Я так понимаю: ежели тебе государство доверило форму, ты должен любить ее и беречь. Вот, например, как солдат бережет амуницию и вообще обмундирование.
— Я и берегу. Пускай повисит шинель, отдохнет, пока дома буду, — сказал Егор. — Ничего не случится, если надену полушубок.
— Нет, Егор, тут я никак не согласна с тобой. Надевай лучше шинель, — возразила Анна Кузьминична. — Полушубок в каждом доме есть, а в ремесленной шинели только ты один ходишь, один на весь колхоз.
— Это понимать надо, — добавил дедушка Кузьма. — Надеть такое обмундирование, чтоб просто покрасоваться, пожалуй, немало охотников найдется меж ребят. Только для этого требуется право, а оно не каждому дано, его заслужить нужно трудом да мозолями. Один раз, скажем, надел полушубок, вроде как показать, что не забыл деревенской одежды, что не гнушаешься ею. А затем шинель надобно носить. Особенно когда идешь на такое почетное дело, как сегодня.
Егор повесил полушубок и взял шинель.
Собрание комсомольцев платовского колхоза проходило в избе-читальне. Имея в виду выступление Бакланова, Тоня предложила обсудить всего один вопрос — о сборе золы для удобрения колхозного огорода. Повестка дня была принята, и собрание потекло, как обычно: заслушали доклад участкового агронома и перешли к прениям. Все выступавшие комсомольцы соглашались с предложениями агронома и тут же заявляли, кто сколько может собрать и сдать золы. Вопрос был совершенно ясен, не вызывал никаких возражений, и собрание перешло к предложениям. Тоня с беспокойством поглядывала то на часы, то на дверь, ожидая Егора, но его все не было.
Начали голосовать. Тоня решила, если обсуждение вопроса закончится, а Бакланов все еще не придет, устроить перерыв. Но, когда комсомольцы уже голосовали за предложенную Тоней резолюцию, в комнату вошел Бакланов. Тоня обрадовалась, быстро закончила голосование, поманила Егора к себе и объявила, что предоставляет слово ученику третьего ремесленного училища города Чкалова, земляку-платовцу Георгию Бакланову. Будто между прочим, она упомянула, что Бакланов приехал домой на месяц в отпуск и что отпуск он получил за хорошую работу. Егор так волновался, что почти не слышал этого, и опомнился, лишь когда Тоня сказала: