Души в тебе нет морской. Отцом-краснофлотцем хвастаешь. Не думаю, что он тоже морозов боится, когда нужно выполнить приказ. Да он, наверно, не только на мороз — на смерть пойдет, а с совестью спорить не будет. Не так, как ты.

Жутаев говорил страстно, горячо, и Мазай растерялся. Не найдя сразу, что ответить, он молча начал одеваться. И, уже натягивая ботинки, сказал:

— А ты не больно… Тоже мне умник…

— Ты можешь оставаться, я тебя не тяну. Своего мнения я тебе не навязываю, но… вот что скажу: когда дело касается чести, нечего долго раздумывать.

Сначала они говорили едва слышным шепотом, чтобы в соседней комнате их не услышали, потом, сами того не замечая, стали говорить все громче и громче.

Услышав их голоса, Анна Кузьминична забеспокоилась: что разбудило постояльцев? Прислушалась — да, разговаривают. Разобрать слова нельзя, но слышно — спорят.

— Пойду узнаю, что там такое, — сказала она Егору и, приоткрыв дверь, спросила квартирантов: — Вы чего, ребята, поднялись ни свет ни заря?

Наступило неловкое молчание. Анна Кузьминична поняла: происходит что-то неладное.

— Ребята, вы почему не спите? — еще раз спросила она.

— Мы, мамаша, уходить от вас собрались, — негромко ответил Мазай.

Анну Кузьминичну от неожиданности даже качнуло:

— Уходить? Что так?

Она опрометью кинулась в горницу и тут же вернулась с лампой в руках.

— Батюшки, — прерывающимся голосом заговорила она, — да что же это такое? Из-за чего вы уходить надумали? А? Ребята! Может, что не понравилось? Может, спать неудобно?

Она поставила лампу на стол и, растерянно опустив руки, выжидающе смотрела то на Мазая, то на Жутаева.

На пороге показался Егор. Увидев своих бывших товарищей, он слегка ойкнул и с широко раскрытыми глазами словно замер на месте. Анна Кузьминична стояла к сыну спиной и не видела его, а Мазай и Жутаев впились в Егора глазами.

— Почему мы уходим? — сказал наконец Жутаев. — Вы, тетя, лучше его спросите об этом, нашего бывшего товарища.

Анна Кузьминична обернулась, увидела безмолвно стоявшего Егора, побледнела и порывисто шагнула к нему:

— Сынок, что такое?

Но Егор молчал. Анна Кузьминична заломила руки.

— Да скажите же, скажите мне, ради бога, что случилось! — снова обратилась она к ребятам.

Жутаев шагнул к Егору:

— Что молчишь, Бакланов? Стыдно правду сказать, «отпускник»?. Или страшно? Мать обманул! Мать! — Он обернулся к Анне Кузьминичне. — Мы, тетя, с ним из одного ремесленного училища. Даже из одной группы. Из одной комнаты. Он… сбежал. Поэтому мы и уходим от вас.

Пораженная словами Жутаева, Анна Кузьминична смотрела то на сына, то на постояльцев. Наконец с мольбой и надеждой она обратилась к Егору:

— Сынок! Сынок… неужто это правда?

Но Егор по-прежнему молчал, опустив голову.

— Ты, значит, на мамашины блины приехал? — ядовито спросил Мазай. — Так-то оно легко ударничать… Мало мы тебя чечетку выбивать заставляли. Дураки!

Жутаев дернул Мазая за рукав, надел шапку и сказал Анне Кузьминичне:

— До свидания, тетя, на вас мы никакой обиды не имеем. Спасибо вам.

— Ребята, да куда же вы на ночь-то глядя! — сквозь слезы проговорила Анна Кузьминична.

— Ничего, моряки — народ закаленный, их ни морозом, ни ночью не запугаешь, — попытался пошутить Мазай.

Они вскинули вещевые мешки на спину и ушли. Анна Кузьминична была так потрясена, что даже не вышла провожать их. Как стояла среди комнаты, так и осталась, точно прибитая, с безжизненно повисшими руками.

Вот и сенная дверь захлопнулась и шаги затихли в отдалении, а Анна Кузьминична и Егор стояли словно окаменевшие.

Наконец она вытерла слезу, медленно катившуюся по щеке, и сквозь слезы заговорила:

— Сынок… как же так, Горушка? Я ходила за тобой, словно цветок выхаживала… я ж тобой только и жила. Растила, надеялась — вот сынок в люди выйдет, порадует. Я ж ноченьки зимние, долгие только про тебя и думала… Приехал сынок — обрадовалась… Ой, куда ж моя радость подевалась?

Чем больше она говорила, тем тягостнее становилось у нее на сердце, и горе захватывало все больше и больше. В голову ей пришла новая мысль, она даже отшатнулась назад и взялась рукой за голову: