Но рука Отрепьева даже не дрогнула, когда ему пришлось подписать бумагу, закрепляющую этот договор, — Григорий ни на миг не сомневался в том, что в случае успеха своего предприятия он ни за что не выполнит эти обещания. Зато деньги были самые настоящие, не обещанные и не в будущем: злотыми, здесь и сейчас.

Едва Григорий отложил перо, как Рангони тут же засуетился, давая понять, что царевичу делать здесь больше нечего.

Король получил от претендента то, что хотел — теперь была очередь нунция, и Рангони немедля повез Отрепьева в дом сендомирского воеводы.

— Это пан Станислав Ленчиньский, — по пути представил Рангони Отрепьеву невысокого, худощавого человека, вся наружность которого была ничем не примечательна. Казалось, отвернись от него, и ни за что не вспомнишь, как же он все-таки выглядел. Запоминалось только одно — яркие, как у Яна Стовойского, голубые глаза.

— Так вот, Димитрий, — продолжал нунций, — сегодня, ближе к вечеру, за тобой заедет Станислав. Тебе предстоит принять истинную веру, но сделаем мы это тайно — на Руси могут и не поддержать царевича-католика.

Вечером того же дня, как и было договорено, неприметный Ленчиньский посетил краковское обиталище Мнишека. Вышедшего к нему навстречу человека, закрывающего лицо, Станислав поначалу и не узнал, так не похож был статный царевич на простолюдина в бледном рубище.

Отправились пешими, благо, что было недалеко, и всю дорогу провели в молчании — Станислав, боясь нарушить торжественность момента, Отрепьев — тяготясь происходящим.

Действие свершилось в доме краковских иезуитов. Там было темно, душно и тесно — в ожидании будущего российского самодержца собралась целая толпа. С приходом Григория перешептывания прекратились и в комнате повисла гробовая тишина.

«Ну и рожи, — подумал Гришка, внимательно осматривая всех здесь находившихся, — один другого краше. И кому же из них мне исповедоваться? Нет, не этому, — глядя в широкое, плоское лицо одного из них, подумал Григорий, — и не этому, — переводя взгляд на другого, высокого и светловолосого, никак не мог выбрать Отрепьев. — Ему, — решил Гришка, заметив в углу приятного молодого человека, который из всех собравшихся только и мог вызвать симпатию».

Молодой иезуит, по всей видимости, не ожидавший такой чести, явно смутился, но отказываться даже не пытался, решив, что раз уж его выбрал царский отпрыск, значит, на то воля Божья. И Григорий удалился на исповедь…

Иезуиты изумились такому выбору, но возражать никто не посмел. Гришка же, решив посмеяться над всем происходящим, нарочно выбрал Александра себе в духовники, решив, что очень многие, ожидавшие стать участниками великого действа, будут разочарованы. К тому же молодой, а следовательно, неопытный духовник вряд ли заметит искусную Гришкину ложь.

Да, Отрепьев вовсе не проникся словами нунция и отнюдь не мечтал воссоединиться с католической церковью. К этому Григория принуждали обстоятельства, потому во время таинства он внутренне усмехался над надеждами иезуитов с его помощью подчинить Риму все незримые страны Востока.

Да, Григорий просто-напросто внутренне смеялся, и когда Александр отпускал ему все грехи, и когда принимал тело Христово с миропомазанием от римского нунция… Смеялся, сохраняя раболепный вид…

— Димитрий, — ты должен самолично возвестить Папу, — в конце действа отдавая Отрепьеву перо и бумагу, сообщил ему Рангони.

Чем сильнее Григория утомляло все происходившее, тем более смиренно он себя вел. Внутри у Григория уже давно все кипело, однако, приняв у нунция перо, скрепя сердце, отрепьев писал. Будто издеваясь над самим собой, в нем он называл себя «самой жалкой овечкой», «покорным слугою» Его Святейшества, отрекался от «заблуждения греков», признавал непорочность догматов «истинной Церкви», и, наконец, целовал ноги Его Святейшества, как ноги «самого Христа», и исповедовал полную покорность и подчинение «верховному пастырю и отцу всего христианства»…

«Знать, ничто и никогда не вытравит из меня тяжких монашеских лет», — думал Григорий, поражаясь, откуда в нем только берутся эти елейные слова. Ведь даже шальное казачество не смогло заслонить в его душе черной монашеской рясы…

Письмо Клименту VII было последним испытанием Отрепьева в Кракове — самое тяжелое было уже позади, врата отворялись все шире и шире. Там, за ними, — тернистая дорога, путь, пройдя который, он получит в награду царскую корону…

Стоя у закрытой двери, Григорий мучительно размышлял, словно витязь на распутье. Там, за ней, его ждет воевода, который рано или поздно, с теми или иными условиями, но согласится отдать Отрепьеву в жены прекрасную Марину, как ласково называл ее Гришка, но этот же человек ввергнет его в страшную, кровавую войну. Никто не знает, чем она кончится ни для него, ни для пошедших за ним людей, ни для самой России.

Но можно было и не открывать эту дверь. Можно было развернуться, и вот так, в рубище, с именем Христа на устах отправиться бродить по белу свету, надеясь на доброту людей. Казалось, целая вечность предстала в этот краткий миг пред лицом Григория…

— В Самбор! — рванув дверь на себя, даже не подумал, а внутренне прокричал Отрепьев. И вечность сжалась до размеров темной комнатки, освещенной только одной свечой…