— А ты ручаешься, что они примирятся?

— Куда они денутся! Как-никак, Вишневецкие братья, а Мнишек тесть Константина. Да и все равно им с этого перепадет, так что они не будут в обиде.

— И как много им перепадет? — Взволнованно спросил Ярослав. — На что купилась вся эта братия?

— Ярослав, здесь точно никого нет?

— Я тебя что, обманывал когда, что ли?

Гришка, не обращая внимания на слова Ярослав, тихонько выглянул за дверь, затем закрыл ее на щеколду, и только потом шепотом рассказал, какой же ценой была куплена Сигизмундова помощь.

— …И это еще не все, — поведав наконец и о том, как же он принял католичество, продолжал Гришка. — У меня только что был разговор с Мнишеком. Ему тоже пришлось кое-что пообещать…

Ярослав слушал Отрепьева не перебивая, с круглыми от удивления глазами, и решился ответить Григорию, только когда тот, беспокойно заерзав на стуле, наконец прервал свой долгий рассказ.

— Знаешь, что, Гришка, ты, конечно, волен поступать, как тебе того хочется, но скажу сразу: что-то перестала мне нравиться эта затея, — недовольно сообщил Евсеев. — То, что ты всю казну на этих поляков выпотрошишь, это еще полбеды, но какой же из тебя царь выйдет, коли ты направо и налево земли раздавать будешь?

— Вот так да! Не ожидал от тебя, Ярослав! Да неужто ты и впрямь думаешь, что я все обещанное выполнить собираюсь? — возмутился Григорий.

Ярослав недоуменно примолк: то, что данное слово можно не сдержать, никак не укладывалось у него в голове.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — прервал размышления Ярослава Гришка. — О том, что если что-то обещаешь, то это во что бы то ни стало нужно сделать, тем более, когда бумага подписана. А вот я возьму и не сделаю. И что тогда? Конец света настанет? Мир перевернется? Скажи? — повышая голос, разошелся Отрепьев.

— Да тысячи людей не сдерживают своего слова, так почему я должен его сдержать? — беспокойно ходя из угла в угол, продолжал Григорий. — Если уж на то пошло, план мой с самого начала был ложью. Так почему же, до сих пор руководствуясь обманом, я должен внезапно стать праведником?

— Что ж, — внезапно перестал горячиться Отрепьев, — если я стану царем, то непременно спрошу у тебя совета, стоит мне сдержать слово или нет.

— Да ты чего так распетушился-то? — вопросом ответил Ярослав на всю эту пылкую речь Отрепьева. — С чего ты взял, что я заставляю тебя выполнять все требования поляков? Но ведь ты подписал бумаги, так что поляки потом смогут тебя прижать. Кто знает, чем это может обернуться? Тревожно мне, Григорий, вот и все. Нехорошо на душе как-то.

Внезапно Евсеев ощутил легкое покалывание в пальцах левой руки и, не задумываясь, поднял ладонь. Словно подтверждая мрачные предчувствия Ярослава, злополучный перстенек, будто налившись кровью, горел ровным алым пламенем.

— Ты чего, Ярыш? — заметив, что Ярослав, словно окаменев, с бледным лицом уставился на собственную руку.

— Ты видишь, Григорий? — странным голосом обратился Евсеев к другу, протягивая ему руку.

— Что, Ярослав, все еще болит? — участливо спросил Отрепьев, подумав, что Евсеев еще не оправился после падения.

— Болит, Григорий, болит, — в очередной раз убедившись, что никто, кроме него самого, не замечает удивительных свойств перстенька, вздохнул Ярослав. — Душа у меня болит…

С тех пор, как Отрепьев с Мнишеком вернулись из Кракова с поддержкой короля, Самборский замок преобразился. Слух о чудесном спасении царевича, облетев всю Польшу, распространялся с быстротой молнии и за ее пределами, охватил Украину, будоражил умы и сердца россиян, и именно он заставлял самых разных людей со всех сторон света стекаться в замок.

Одни верили в то, что Отрепьев и есть истинный сын Иоанна, другие, надеясь на смуту, просто-напросто решили поживиться, а третьи, как в свое время Евсеев, шли в Самбор от безысходности. Кто-то, не имея за душой ни гроша, приходил пешим, кто-то приезжал конным, во всеоружии…

Так или иначе, всех этих людей связывало одно — надежда. Надежда на то, что явление Димитрия, истинного ли, мнимого ли — все равно, но что-то изменит в их судьбах.

Их ожидания и в самом деле были не напрасны: ни мнимый царевич, ни его покровители, ни Ярослав, в конце концов, не желали медлить — теперь у самозванца было все необходимое, чтобы попытаться отнять у Годунова корону.

Однако после того как первая радость самозванца и его свиты прошла, стало ясно, что набранное войско все же слишком мало и слабо для такого важного дела — необходимы были еще союзники — более сильные и многочисленные.

В общем-то, главным образом Отрепьев рассчитывал на казаков: их огромное буйное племя как нельзя больше подходило для этой цели. В том, что казаки примкнут к рядам мнимого царевича, сомнений не было…

Хмурым сентябрьским утром в кабинет Мнишека было созвано пять человек. Точнее, четыре — Отрепьев, бывший зачинателем этой встречи, пришел сюда сам. Ярослава, зашедшего из этих пяти последним, изумило прежде всего то, как серьезны были их лица — ни тени улыбки даже у обычно озорного Григория.