Знаменитая столица древних Ольговичей тоже не замедлила последовать примеру Моравска — 26 октября перед войском Григория распахнул свои врата Чернигов. И граждане, и ратники так же встречали царевича хлебом и солью, так же радовались, плакали, выдавали своих воевод.

Вот только на этот раз Григорию долго не пришлось убеждать воевод встать под свои знамена: сопротивляясь поначалу только для вида, они не замедлили присоединиться к самозванцу. Самый главный из них, князь Иван Андреевич Татев, всей своей душою ненавидя Бориса, в первый же час своего плена с рвением поступил на службу к Гришке.

Для Отрепьева это была настоящая радость: ведь теперь ни какой попало люд, но знатные люди переходили на его сторону. Гришке искренне хотелось хоть как-то отметить это событие, тем более что его так старательно уговаривал на это Иван Андреевич: как никак, казна, здесь хранившаяся, была значительною, так не грех ею и попользоваться.

Не устояв под натиском обольщения, желая в полной мере вкусить всю прелесть чудом дарованной власти, Григорий согласился попировать со своими приближенными да с черниговскими воеводами. В итоге решено было ненадолго задержаться в Чернигове — войску все равно была нужна передышка…

То ли потому, что Чернигов был чем-то похож на Углич, то ли потому, что Ярослав просто вновь оказался на родной земле, но Евсееву почему-то было чертовски хорошо. Как же, оказывается, было приятно услышать родную речь — нет, не беседы с Гришкой и не те редкие разговоры, со своими земляками. Просто пройтись по улицам и послушать, чем же живет это город, о чем говорят люди…

А еще хотелось сходить в церковь — в нашу, настоящую: поставить Спасителю свечку, послушать перезвон колоколов…

«Да не помрут без меня», — справедливо решил Евсеев, и в простой одежде, пеший, чтобы никто его попросту не замечал, решил прогуляться по улочкам Чернигова. На душе почему-то было легко и светло, думы становились как-то яснее и радостнее — может быть, на то, что вытворяет сейчас Григорий, есть воля Божья.

Евсеев верно сделал, одевшись как простолюдин, — его и вправду никто не замечал, никто не льстил, не требовал указаний, распоряжений, не пробовал дознаться, истинный ли Гришка царевич, не лез в душу, наконец. Ведь это даже странно, что в городе, полном войска, так тихо и спокойно. Однако кое-что все же выдавало его присутствие — людей на улицах было много, хотя они и не создавали шума.

Ярослав, наслаждаясь мигом, ловя каждое мгновение, одну за одной проходил улицы, разглядывая дома, рассматривая прохожих, ожидая, что вот-вот он повернет, и за углом покажутся золотые маковки какой-нибудь небольшой церквушки…

«Здесь!» — про себя подумал Ярослав, неизвестно почему твердо уверенный в том, что именно за этим поворотом и окажется долгожданная церковь. Казалось, ноги сами несли его быстрей и быстрей, так что за угол он не повернул, а просто-напросто вылетел… И со всего маху в кого-то врезался, по всей видимости, в важного боярина.

От столь резкого удара оба человека кубарем покатились по земле, слетели шапки…

Из обоих упавших Ярославу повезло меньше — он ударился головой, и на миг у него потемнело в глазах, в то время как пострадавший от Евсеева со злобными криками уже поднимался.

— Куда ж ты прешь… — разражаясь громкой бранью, кричал важный человек. — Ты что, холоп паршивый, ходить по земле не умеешь?

И пока Ярослав пытался прийти в себя, огроменный мужик острым сапогом, словно собаку, со всего маху пнул Ярослава. Как ни странно, но этот удар сразу же привел Евсеева в чувство, и он попытался подняться. Не тут-то было — боярин, кажется, вошел во вкус — второй удар пришелся на бедную голову Ярослава, правда, уже плеткой.

— А, сволочь, зашевелился? Я тебя научу ходить! В следующий раз будешь смотреть, кто идет, — приговаривал боярин, посылая на Ярослава удар за ударом.

Евсеев еще раз попытался приподняться, но под градом побоев этого ему так и не удавалось. В конце концов Ярослав понял, что самое правильное будет не сопротивляться, а попытаться пережить эту бурную вспышку гнева, стараясь пострадать от нее как можно меньше. И Ярослав просто-напросто прикрыл голову руками…

Рядом, кажется, уже собиралась толпа, как по раздающимся рядом возгласам догадался Евсеев, и, видимо, это обстоятельство все-таки охладило пыл бьющего.

— То-то же, — сплюнув на землю, наконец опустил плеть боярин.

Ярослав, приподняв одну руку, осторожно взглянул на своего обидчика. Тот, кажется, уже не обращал на Ярослава никакого внимания — кто-то ему уже подавал коня, и проворно вскочив в стремя, боярин удалился на глазах исхлестанного Евсеева.

Ярослав просто трясся от гнева — сколько раз ему приходилось смотреть смерти в глаза, но познавать, что же такое же такое боль и кровь, ему всегда приходилось только в честном бою. С оружием в руках, на равных, а не так, как сейчас — позорно валяясь на земле под взглядами любопытных зевак.