Вскоре Ярослав оказался совсем близко, сел рядом с Арсением и начал неспешную беседу с боярином Алексеем Головиным. Несколько раз Евсеев глаза в глаза встретился с пронзительным взглядом Вересаева, однако ни одна черточка не изменилась на его лице, не дрогнула ни одна жилка, и Ярослав понял, что Арсений его не узнал.

Страшная тайная мысль возникла у Евсеева, когда он понял, что Вересаев не догадается об обиде Ярослава. Уж что-что, а мстить он умел лучше всего. «Пусть Арсений тоже будет опозорен!» — злобно подумал Ярослав и принялся за дело, вернувшись на свое место подле Отрепьева.

Меж тем пир во всю продолжался, и Татев, сидящий между Отрепьевым и Евсеевым, набрался уже порядочно. Да, в общем-то, все были хороши…

— Долой Борьку! — кричал Иван Ильич, поднимая чашу.

— Долой! — поддерживая своего воеводу, кричали черниговцы…

Занятые каждый своей чашей, ни сам Иван Ильич, ни гости не заметили, как Евсеев потихоньку срезал у Татева большой золотой крест, болтавшийся даже не на груди, а почти что на животе воеводы.

Вновь пирующие поднимали чаши, и вместе со всеми Евсеев радостно кричал: «Да здравствует царевич Димитрий!», одной рукой в это время подкладывая крест в карман Вересаеву. Теперь оставалось только ждать, когда Татев хватится дорогой вещицы.

Это и вправду случилось быстро. Не успело пройти и получаса, как Отрепьев вдруг обратился к черниговскому воеводе:

— Иван Андреевич, а что это вы без креста? Кажется мне почему-то, что я его сегодня на вас видел.

— Как без креста? — удивился Татев, и быстро сообразив, что креста и в самом деле нет, разбушевался.

— Так ведь был крест, ей-Богу, был, на пир ведь собирался, был! Люди добрые, ведь все видели? — обращаясь к пировавшим, негодовал воевода.

— Был, был крест, — кричали и черниговцы, и воины Отрепьева.

— Видели, — доносилось со всех сторон.

— Выходит, он на пиру пропал, — сделал вывод Отрепьев. — Значит, будем искать.

Воеводы, бояре и окружение Григория дружно откликнулись на этот зов — повставали из-за своих мест, оглядели все кругом: и за столом, и под столом… Креста нигде не было.

— Похоже, крестик-то увели, — подал кто-то идею, когда стало ясно, что все поиски бесполезны.

— Очень может быть, — заметил Отрепьев, — вещица-то ценная. Кто-нибудь выходил?

— Да нет, вроде бы все на месте были, — вспомнил сам Татев.

— Точно? — переспросил Григорий.

— Точно, — подтвердил Ярослав.

— Может, слуги? — подал идею Дворжицкий.

— Нет, слуги не могли, — уверенно сказал Иван Андреевич.

— Из слуг ко мне никто даже близко не подходил. К тому же, это все мои слуги, я им не такие богатства доверял, и до сих пор ни один человек из них меня не обманул.

— Иван Андреевич, ну-ка внимательно вспомните, может, все же кто-то подходил? — еще раз спросил Отрепьев.

Татев задумался, а потом угрюмо ответил:

— До пира и подходили ко мне слуги, и разговаривали, но ведь на пиру меня с крестом видели.

Пирующие загудели, понимая, на что намекал Татев.

— Что ж, — рассудил Григорий, выходит, вор среди нас. Пусть тогда Иван Андреевич всех осмотрит, и чтобы никому это в обиду не было, начнет с меня.

— Неужто я Иоаннова сына осматривать буду? — не мог осмелиться воевода.

— Всех, так всех, — ответил Григорий, и Татеву пришлось подчиниться.

Ярослав был вторым, Дворжицкий — третьим, Неборский — четвертым… Приближалась очередь Вересаева.

— А это что? — вытаскивая из кармана Арсения золотой крест, негодующе вскричал Татев.

Вересаев негодующе смотрел то на святыню, то на воеводу, не понимая, каким же образом крест оказался в его кармане. «Почему он здесь оказался? Как же я до сих пор его не почувствовал?» — удивлялся Арсений, не догадываясь, кто же мог сыграть с ним такую злую шутку.

— Неужто Арсений вор? — недоумевали бояре. — Да ведь у него самого на шее такой же крест, что ж он на чужое-то позарился?

— Ей-богу, не брал я этот крест, спохватившись, начал защищаться Вересаев.

— И в карман ты его не клал? — допытывался Татев.

— Да не клал я его, — только и твердил Арсений, не зная, что же еще сказать в свое оправдание.

— А-а-а, — неожиданно протянул Ярослав, — это как же не клал? Да ведь я сам видел: сперва за пазуху полез, потом в карман. Чего ж тебе за пазухой-то не понравилось?