Видимо, специально для того, чтобы добить меня окончательно, темой урока Кэрроу избирает заклятие Круциатус. Скрипя зубами и сжимая кулаки, я слушаю подробный и образный рассказ о действии этого заклятия и заставляю себя не обращать внимания на ржание Крэбба, Гойла и Паркинсон. Затем он демонстрирует нам изображения людей, подвергшихся Круциатусу – скорчившихся на земле и вопящих от боли. Ребята бросают на меня сочувственные и предостерегающие взгляды, от которых мне еще больше хочется сорваться.

– После окончания действия заклятия какое-то время болят мышцы и дрожат конечности, но постепенно это проходит, – сообщает Амикус и добавляет с гнусной ухмылкой: – Могут быть и другие последствия. Если люди окажутся настолько глупы, что не захотят вести себя хорошо, пытка продолжится до тех пор, пока они не сойдут с ума.

Я резко и довольно громко выдыхаю, и незамеченным это не остается – Кэрроу тут же поворачивается ко мне.

– О, Лонгботтом! – восклицает он так, словно только что меня здесь заметил. – И как только я мог про тебя забыть? Ты ведь у нас не понаслышке знаешь, что такое Круциатус, не правда ли? Как мама с папой? Хорошо себя чувствуют?

– Ублюдок, – четко и внятно говорю я.

– Что ты сказал? – багровея, переспрашивает он.

– Что вы ублюдок, – повторяю я и преувеличенно вежливо добавляю: – профессор.

– Подойди-ка сюда, Лонгботтом, – свирепо требует он, похлопав по учительскому столу.

Я уже начинаю понимать, чем все это закончится, но делать нечего – приходится подчиниться. Парвати делает жест рукой, словно собираясь помешать мне, но я едва заметно качаю головой, и ее рука бессильно опускается.

– Очень удачно, что ты сегодня здесь, – ухмыляется Амикус, когда я останавливаюсь неподалеку от него, и вновь обращается к классу: – Сегодня вам всем предоставляется уникальная возможность не только услышать о действии заклятия Круциатус, но и увидеть его. Будьте внимательны, вам это пригодится в жизни.

Я ждал этого, поэтому успеваю подготовиться. Успеваю, но это все равно больно. Так больно, словно в тело вонзаются тысячи раскаленных игл. Проникают вглубь, до самых нервов. Я закусываю губу и все свои силы сосредотачиваю на том, чтобы не закричать. Этого он от меня не дождется. Нет. Кричать я не буду. Ни за что. Перед глазами мелькают яркие пятна, и класс куда-то уплывает. Кровь из прокушенной губы стекает по подбородку, позволяя сохранять хоть какую-то связь с реальностью. Мне начинает казаться, что это никогда не закончится.

Но все заканчивается. Я лежу на полу, хватая ртом воздух, и пытаюсь хоть немного прийти в себя.

– На сегодня все, можете идти, – доносится до меня голос Кэрроу.

Чьи-то руки пытаются меня поднять. Это не так уж просто, поэтому я опираюсь руками о пол и медленно встаю на ноги самостоятельно. Симус и Энтони придерживают меня за локти и чуть ли не выволакивают из класса. Тяжело идти, когда дрожат ноги.

Всей толпой ребята провожают меня в гостиную, усаживают на диван и отправляются на ужин, пообещав чего-нибудь принести. Парвати и Лаванда выражают желание остаться, но я, вовремя вспомнив о том, что являюсь руководителем АД, настаиваю, чтобы они шли с Симусом. Женской заботы я сейчас не вынесу.

Неподалеку я слышу приглушенные голоса и открываю глаза. Оказывается, пока они ужинали, я успел задремать. Ну, это к лучшему, после Круциатуса сон – это то, что нужно. Жаль, зелья нет, было бы совсем хорошо. Руки все еще дрожат, а мышцы ноют. Видимо, Кэрроу хорошо меня обработал. Увидев, что я вновь нахожусь среди бодрствующих, ребята пододвигают ко мне тарелку с бутербродами. Желудок протестует, но организму сейчас требуется пища, поэтому я все-таки заставляю себя проглотить парочку.

– Как ты себя чувствуешь? – обеспокоенно спрашивает Лаванда.

– Все в порядке, – заверяю я. – Долго это продолжалось?

– Ну, мы не засекали, конечно, – Симус издает нервный смешок, – но, по-моему, да. Мне кажется, он ждал, когда ты начнешь кричать.

– А я кричал?

– Нет.

Я удовлетворенно киваю. Отлично. Не хватало еще доставлять ему такое удовольствие!

Через пару минут открывается проход, и в гостиной появляется недовольная Джинни. Впрочем, недовольная – это не совсем верно, точнее будет сказать – в бешенстве. Она стремительно пересекает гостиную, шлепается рядом со мной на диван, обхватывает мое лицо ладошками и внимательно в него вглядывается.

– Ты как?

– Жить буду.

– Это хорошо, – она слабо улыбается, отпускает меня и обращается ко всем: – Я сейчас хотела сходить в больничное крыло.

– С тобой что-то случилось? – испуганно спрашиваю я.

– Невилл, не говори глупости! Я узнала, что случилось с тобой, и решила попросить у мадам Помфри какое-нибудь зелье. И что, вы думаете, произошло?

– Что же? – настороженно спрашивает Парвати, явно не ожидая ничего хорошего.

– Меня туда просто не пустили! – возмущенно сообщает Джинни и поясняет: – В коридоре торчали слизеринцы во главе с Крэббом. Они заявили, что, видите ли, им поступило распоряжение свыше: не пускать в больничное крыло всякий сброд.