Бурю вызовет или гром;

Тихо и мирно в краю было том.

Да неизвестный батыр объявился.

Никто не знает, как ухитрился —

Выкрал иль как-то иначе сумел, —

Но жезлом волшебным тем овладел;

Владыку законного прогнал,

К рукам всю страну его прибрал,

Урал-батыром себя назвал,

Стал царем там батыр Урал»,—

Так поведал Заркум, говорят.

С одной стороны Шульген был рад

Тому, что жив Урал — его брат;

Только мысль, что тот верх возьмет,

В богатырстве его обойдет,

Скажет: по странам, где я бродил,

Первым батыром признан был;

Что всюду будут его хвалить,

Дома будут его возносить, —

Сердце завистью заливало,

Злобой Шульген проникся к Уралу.

«Если на Акбузата вскочу,

Меч алмазный, подобный лучу,

Разом над головой взмечу,

Всех сомну я и растопчу!»

Рассуждал между тем Заркум:

«Хоть и едет он вместе со мной,

Хоть мне стал он как брат родной,

Все же не я, а он на Хумай

Женится, как ни плачь, ни рыдай,

Акбузата себе заберет,

Значит, и нас возьмет в оборот.

Буду пока с ним вместе шагать,

Храбрость его испытаю, стать.

А когда Урала убью,

Жезл отцу верну опять.

Волю тогда исполню свою», —

Так Заркум продолжал рассуждать.

Вот они добрались до цели,

На дворец царя поглядели,

И видят: перед самым дворцом

Полным-полно лебедей кругом.

Одна из птиц, заприметив их,

От подруг отделилась своих,

От стаи в сторонку отошла

И как будто подругам своим

Потаенный знак подала.

Моргнуть не успели прибывшие глазом,

Расступилась вся стая разом.

Ну а птица, что отделилась,

Взглянула на них — как сделала милость.

Когда про Хумай ее спрашивать стали,

«Нет ее», — ответ услыхали.

Больше спутники ни о чем

Расспросить ее не успели —

Свершилось чудо на месте том:

Птицы, что снегом лебяжьим белели,

Вмиг свои шубы сбросили птичьи

И в девичьем предстали обличье.

Шульген восхищенно на них глядел;

От красоты одной онемел.

Сколько б он по земле ни бродил,

Не видел подобной, не находил!

Лицо сняло ее, как луна;

Нежно набухавшая грудь

И округла была, и полна.

И казалось, что все кругом —

И подруги в платьях своих,

И все, что окружало их, —

Озарялось ее красотой,

Ее целомудренной чистотой;

Будто весь мир пред девушкой той

Голову низко к земле клонил.

«Видно, это и есть Хумай», —

Шульген с восторгом сообразил.

Не выдала девушка видом своим,

Что подозренья исполнена к ним.

Не угадали друзья никогда,

Что поджидает их здесь беда.

Средь прочих красивейшая вдруг

От своих отделилась подруг,

И, как матка пчелиного роя.