— Ты должна писать правду. Только, как все было, досконально,а не приукрашивать!.. И преувеличивать.

— Хорошо, я напишу, как ты говоришь, только не волнуйся.

— Когда тебе к следователю?

— В понедельник, в час дня. Я должна все отдать.

— Странно, он вызвал нас в один день. Друг за другом, по очереди. Мне становится тревожно.

— А тебя он не вызвал?

— В понедельник утром.

Ее голос заметно встревожен.

— Я очень волнуюсь почему-то. Не за себя, а за тебя, Алешенька.

«Что еще я могу узнать шокирующего или нового? Ничего!» — наивно думал я.

Поздно ночью я беру топор и выхожу из дому. Я караулю его за углом. Я слышу шаги, подскакиваю и начинаю бить по черепу. Топором. И разрубаю череп пополам: из него вылезают мозги и хлещет кровь.

Я просыпаюсь в холодном поту…

Понедельник. Еще никогда не любил ни одного понедельника. Воспоминания — вечно надо утром собираться и идти: в детсад, в школу, в институт. Теперь к следователю.

Я принимаю душ и смываю холодный пот. Мечтая о страшном сне, одеваюсь, скромно, и выпиваю пустой чай. Поднимаюсь в горку и через второстепенный переулок подхожу к прокуратуре районного отделения.

— К кому?

— К следователю Гондоренко.

— По какому делу?

— Для беседы по делу Лаковой.

Я стучу в названную дверь.

— Войдите.

И я вхожу.

— Доброе утро.

— Здравствуйте, я…

— Я знаю, кто вы. Раздевайтесь.

Следователь берет казенную ручку и лист протокола.

— Я буду записывать, если вы не возражаете. Чтобы нам было легче потом.

— А еще будет «потом»?

— Не знаю, не знаю, — загадочно говорит неприятный мне следователь. — Откуда вы знаете пострадавшую?

— Кого?

— Пострадавшую.

— Это кто?

— Лакова.

— Она вроде жива и здорова.

— Так принято называть на судопроизводном языке.

— А… Мы учимся на одном факультете.

— И давно вы знаете друг друга?

— С полгода, наверное.

— А интимно? — Он почесал лоснящийся затылок.

— С Пятого мая этого года. Все это есть в деле.

— У меня много дел. — Следователь вязко полу-улыбнулся.

— А…

— Она была девушкой? Не гулящей?

— Абсолютно.

— Стала женщиной с вами?

— Да…

— Вы уверены?

— Совершенно.

— Я догадываюсь, пятого мая? То есть за четыре дня до…

— Так точно.

— Здесь есть простынь — вся в крови. И пятнах. Но ведь это могла быть и менструация.

— Это девственная кровь. Часто случающаяся при потере девственной плевы.

— Она могла случайно забыть вам сообщить, что у нее менструация?

— Она этого не сделала. Цикл у нее начался через две недели. И я боялся, что после прошедшего он может не начаться.

— Он мог начаться — от потрясения раньше…

— Я смотрю, вы знакомы с женской физиологией.

— По роду службы, по роду службы. — Он опять полуулыбнулся. В этой его полуулыбке что-то было. — Я смотрю, вы знакомы тоже!.. Я просто предлагаю вам варианты, которые вы по нежеланию, то ли еще почему могли пропустить. Итак?

— Зачем ей нужно было извиваться и кричать от боли — тогда?

— Чтобы убедить вас, что она — девушка. Чтобы вы женились на ней и ваш папа-гинеколог (он подчеркнул это) дал свое согласие.

— Маразм, — ответил неуверенно я. — Я знаю и уверен, что она была девушкой, а девятого мая ее изнасиловали.

— Ну, не будем спешить, не будем спешить. Так и быть, поделюсь: я вам скажу, что меня больше всего смущает в этом деле. Она не производит впечатление жертвы.

— А как должна выглядеть жертва?

— Я ценю вашу платоновскую способность к диалогу…

— Какую?

— Платоновскую.