— Он хочет, чтобы мы подобрали его, — сказала Мардж.

— Я это слышал.

Она молчала.

— Даже если мы туда доберемся, — сказал Конверс, — его там не будет.

Она уткнула лицо в ладони.

— Мне плохо, — сказала она и, свернувшись калачиком, прижалась боком к сиденью. — Слушай, — секунду спустя сказала она, — я должна попытаться. Но не ты. Может быть, если мы выберемся отсюда, тебе лучше поехать за Джейни.

— Он не придет.

— Хикс придет.

— Если придет, — устало сказал Конверс, — то принесет героин и все начнется заново, будь оно проклято. Он ненормальный. И не слишком умен.

Она утерла слезы рукавом.

— Он спустился за тобой, — сказала она. — Вот почему он спустился. Мы могли выскользнуть и так.

Конверс дико устал. Согнувшись за рулем, он пытался разглядеть дорогу сквозь пыль и тьму. Каждая мышца болела.

— Вряд ли.

— Да, он не совсем нормальный, — сказала Мардж. — И не слишком умен. Но иногда люди совершают подобные бесхитростные вещи. Пользуются случаем помочь друзьям. Почему ты не можешь отплатить тем же?

— Я могу, — сказал Конверс. — Уже плачу. Но он не придет.

— Тебе приходилось поступать так же?

— И да и нет, — сказал Конверс. Когда он обернулся к ней, она придвинулась к нему, прижавшись лбом к жесткой металлической спинке сиденья. — А как именно «так же»? — спросил он. — Я не знаю, что сделал этот парень или почему. Не знаю, что делаю я, и почему, и хорошо это или плохо.

— Это что-то простое, — ответила Мардж. Она скорчилась на сиденье, упершись головой в пластиковое стекло окна. — Господи, как же мне хреново.

— И никто не знает, — доверительно сказал Конверс. — Вот тот принцип, который мы защищали во Вьетнаме. Вот из-за чего воевали.

Когда он преодолел часть подъема, слева поднялась луна и резкий серебряный свет озарил линию гор. Боль от раны стала сильнее. Подогнув под себя ногу, он медленно перевалился через плоский камень, так чтобы тяжесть тела пришлась на бедро и здоровое плечо. Потом встал на колени и принялся медленно раскачиваться, убаюкивая раненую руку. Поначалу-то казалось, что боль терпимая, и он карабкался под песни и пульсирующий ритм, звучавшие в голове.

Это было все равно что есть семена ипомеи. Сперва думаешь: не так уж и плохо, ешь еще и еще, но вскоре тебе становится до того плохо, что хуже некуда. Сперва думаешь: ведь раньше я ел их — и ничего, но вот сейчас-то они подействовали.

Было такое ощущение, будто под пальцами отделился кусок его собственной плоти; далеко не сразу он понял, что кровавая масса в его руке — это холщовый мешочек, расплющенная мягкая пуля, ударившая его под мышку и опрокинувшая на землю.

Ранил его бородач.

Попытка встать причинила мучительную боль. Он закрыл глаза от ослепительной луны и принялся возводить в основании черепа голубой светящийся треугольник. Вокруг треугольника была густая тьма, и потребовалось немалое усилие, чтобы очертить границы голубого свечения. В центре треугольника он представил ярко-красное пятно и в него поместил свою боль. Пылающее пятно освещало треугольник изнутри, и он выделялся на фоне тьмы.

Все, что мне надо, билась мысль, — это треугольник и песня, тогда я взберусь на эту сучью гору.

Песня должна быть простой и приятной, потому что ты будешь слушать ее час за часом, в противном случае она может свести тебя с ума, когда боль сольется с нею.

Он запел «Долину Красной реки». Воздуху не хватало, и он испугался, что легкие не наполняются, что они пробиты, но убедил себя, что туловище цело, внутренние органы не задеты и работают нормально.

Он был рад, что остался один. Треугольник не подводил, а с ним и ноги.

Основную трудность представлял дождь. Это был легкий дождик, который становился все теплее, — дождик, какой случается в джунглях и перекрывает путь бризу, — и потребовалось изрядное усилие воли, дабы осознать, что сейчас стоит самая что ни на есть ясная лунная ночь и он идет по сухой земле, твердой как камень, сухой, как мел, как его пересохший рот.

У входа в лаз он несколько раз глубоко вдохнул, сбросил рюкзак и повесил за лямки на ствол винтовки, торчавший над здоровым плечом.

Среди деревьев на вершине горы сверкали огни, звучала музыка; это мешало концентрироваться, что бесило его. Здание миссии то озарялось светом, то пропадало в темноте. Стиснув зубы, он добрел до резной передней двери, взобрался по ступеням, злясь, что боль стала неуправляемой и приходится тащить ее с собой.

Дитер сидел при выключенном свете. Комнату освещали только иллюминация снаружи и лампочки на пульте перед ним. Увидев Хикса, он в тревоге встал.

— Может, зажжешь свет? — сказал Хикс.

Дитер зажег настольную лампу и щелкнул тумблерами, отключая иллюминацию в лесу. Хикс опустился в жесткое испанское кресло и швырнул на пол окровавленный холщовый комок. Всю дорогу наверх он сжимал его в правой руке. Наркотик он бросил к подножию алтаря.

Дитер посмотрел на комок, потом на Хикса.