– Звучит заманчиво, если ты его так любишь!

Илай наклонился надо мной, с сияющей улыбкой, опираясь на локти, и уронил голову в мои волосы.

Я попыталась воспользоваться ситуацией и выхватить у него из рук перо, но он словно этого и ждал. Илай резко поднял руку кверху, на недостижимую для меня высоту.

– Так нечестно!

Я попыталась состроить серьезное лицо, но кончики губ невольно подпрыгивали вверх, как только я смотрела в его озорные глаза.

«Неужели это счастье всё мое?» – трепетало в груди.

Илай поднялся, взяв простыню, на которой я лежала, за концы, и стал притягивать меня к себе до тех пор, пока мы не оказались лицом к лицу.

– Неужели это счастье всё мое!!! – отзеркалил он с обожанием и – снова защекотал меня.

Я вывернулась, схватила подушку и запустила в него, покатываясь со смеху.

– Ты объявила мне войну! – воскликнул Илай, хватая сразу две.

Я взвизгнула и пустилась наутек, но не успела сделать и двух шагов, как возмездие настигло меня. Илай сбил меня с ног метким «выстрелом». Я упала на попу, пружиня на мягком матрасе. Пока хохотал Илай, я схватилась за простынь, на которой он стоял, и рванула ее на себя. Он, не ожидая подвоха, рухнул на спину и засмеялся еще сильнее, так что шандальеры на хрустальной люстре задрожали, словно тоже заливались смехом.

Я отбежала на самый край необъятной кровати и, подпрыгнув, снова запустила в него одной из подушек, но она, не достигнув цели, взорвалась прямо в воздухе, устроив настоящий перьепад. Белые, невесомые пушинки, словно снег, разлетелись по всей спальне. Я подняла глаза к потолку, наблюдая, как пух медленно танцует в воздухе, и вдруг моя нога соскользнула с края. Я полетела вниз, размахивая руками, вспоминая роскошные полы из твердых пород дерева. Илай поймал меня в одеяло, прежде чем я успела испугаться. Он склонился надо мной, довольный и липкий. На его торсе, лице, руках блестел сироп.

– Теперь я точно знаю, что вишневый сироп был создан совсем не для блинчиков, – прошептала я, глубоко дыша. Мне безумно захотелось его поцеловать.

Илай глубоко вздохнул и отвел взгляд.

– Не стоит рисковать, – он помог мне встать и направился в ванную, – есть много других занятных вещей, – бросил он на ходу, словно убегая.

– Ты, наверное, издеваешься?! Ты полуголый, обмазанный вишневым джемом, в комнате, наполненной парящим пухом! Что может быть занятней этого? – мой голос растворился в плеске воды.

Утренняя Венеция встретила нас легким туманом. Солнечные лучи выглядывали из-под пушистых облаков и снова прятались, словно играя с нами. Наводненные счастливыми лицами, узкие каналы пестрели цветными фасадами. Здесь не было прямых улиц. Пространство города извивалось, словно живое, не поддаваясь никакой логике. Я окинула взглядом панораму.

В глаза бросался смелый микс различных стилей из разных эпох. Единственное, чему здесь не было места – так это современности. Венеция предстала перед нами такой, какой ее видели сотни лет назад, – выцветшие фасады с облупленной штукатуркой, с мощенными неровным камнем тротуарами, замшелыми оконными рамами и деревянными мостами, которые по всем законам физики уже давно должны были рассыпаться в труху. Но так только казалось. Человеческий гений, вопреки всему, смело бросал вызов стихии и законам природы.

Небольшая лодочка доставила нас прямиком на площадь Святого Марка. Столько голубей я не видела никогда в своей жизни. Они были повсюду, безбоязненно садились на голову и плечи, приземлялись прямо в наши ладони и клевали с рук золотистые зерна.

Теперь я не понаслышке поняла, почему эта площадь считается самой красивой в мире. Один только собор с высокой стройной колокольней, упирающейся в самое небо, вызывал трепет.

Площадь выходила на старинную набережную. С нее открывался чудесный вид на Венецианские острова, окруженные бесконечно спокойным морем. Она напоминала светский салон, окруженный изысканными галереями и собором, красоту которого тяжело передать словами. Я стояла напротив, высоко запрокинув голову, и мое сердце выстукивало радостную мелодию. Он поражал, восхищал и изумлял. Знаменуя собой площадь, он хвастался белоснежными кружевными арочными пролетами, выложенными мозаикой, и мраморными колонами с позолоченными капителями. Между арками виднелись старинные византийские барельефы. Дополняя его красоту на террасе, перед центральным арочным пролетом гордо стояли четыре бронзовых коня, грациозно приподняв одну ногу.

– Это одно из моих любимых мест, – произнес Илай, снимая солнечные очки. – Мария рассказала мне об одном путешественнике, Франце Грилльпарцере, который побывал тут в девятнадцатом веке. Когда он увидел собор, то воскликнул: «Тот, кто, стоя на площади Святого Марка, не чувствует, что сердце его бьется сильнее, может позволить себя похоронить, ибо он мертв, безнадежно мертв! Тот, у кого на площади Святого Марка не бьется сердце, не имеет его вообще».

– Я точно живее всех живых. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди, – взволнованно произнесла я.

– Хочешь зайти внутрь? – спросил Илай и взял меня за руку.

Внутри собор оказался еще красивее, чем снаружи, хотя в такое даже трудно было поверить. Все купола и своды покрывало золото мозаики, а полы и колонны с позолоченными капителями были выточены из мрамора глубоких зеленых тонов. Мы подошли к главному алтарю, который хранил останки святого Марка в урне. Над алтарем был установлен потрясающей красоты ювелирный шедевр – Пала д’Оро. Обильно украшенный византийским золотом и эмалью и изысканно инкрустированный изумрудами, рубинами, топазами, он являлся главным сокровищем собора.