что ума, что духа исполины,

и такое делают они –

их, боюсь, лепили не из глины.

Творец ко мне, похоже, благосклонен –

двух родин я богат расположением:

с Израилем я кровью узаконен,

с Россией – языком и унижением.

Вода забвения заплещется,

душа смешается с туманом,

но долго буду я мерещиться

неопалимым графоманам.

Многие слова давно убиты

сволочью, скрывавшейся за ними,

но и в мёртвом виде ядовиты

каждому, кто пользуется ими.

Подвержен я забавной порче –

наверно, духом я нищаю:

я разбираюсь в людях зорче,

но всех и всё легко прощаю.

Безжалостно правдива эта сказка,

лишённая счастливого конца:

срастается с лицом любая маска,

а вскоре уже нет под ней лица.

Поставить хорошо бы кинокамеру,

снимающую фильмы про итоги, –

как мы усердно движемся к Альцхаймеру,

но хвори ловят нас на полдороге.

Легко придя на самый край

и на краю живя легко,

шепчу душе: «Ведь вот же рай,

зачем лететь так далеко?»

Лишь начал я писать в ту пору

и благодарно помню зло:

когда мне власть вонзила шпору,

меня как ветром понесло.

Свои проблемы сам я разрешал,

и помнится – ничуть не покаянно, –

ошибок я не много совершал,

я просто повторял их постоянно.

А бывает – ни с того ни с сего,

и у душ бывает так, и у тел, –

что ужасно вдруг охота того,

чего вовсе никогда не хотел.

По жизни было множество историй,

равно к добру причастных и ко злу,

но память – обветшавший крематорий –

хранит уже лишь пепел и золу.

Через любые достижения

ползёт, подобно радиации,

тончайший запах разложения

сложившейся цивилизации.

Венец творенья, царь природы,

дитя, однако, по уму,

в пылу сегодняшней свободы

опасен царству своему.

Мусульманство, неспешно и скрытно

обернувшись ползучим явлением,

облепляет наш мир паразитно –

постепенным его заселением.

Нет, я смотрю на мир не пьяно,

однако выпив основательно,

и долгой жизни фортепьяно

во мне играет сострадательно.

Слова скучают беспризорные,

мечтая слипнуться, прижаться,

и в тексты самые позорные

они с готовностью ложатся.

Публицистический задор

меня, по счастью, не колышет,

я горожу свой личный вздор,

и плачет Муза, если слышит.

Я кое-как, почти и вроде бы

созрел до взрослости рассудочной,

и дивный Божий дар юродивый

заблеял мудростью ублюдочной.

А те, которые культурны,

незримо в тогу облачась,

встают незримо на котурны

и чушь молотят, горячась.

Из разных замечательных эффектов,

доступных человеческому роду,

соитие бесполых интеллектов

забавно мне в дождливую погоду.

Учителей большое множество

меня пыталось воспитать,

но я, упрямое ничтожество,

боялся праведником стать.

Ангелы, они же ангелицы,

голуби почтовые у Бога,

запросто умеют превратиться

в нищего у нашего порога.

В себе не зря мы память гасим –

не стоит помнить никому,

что каждый был хоть раз Герасим,

своя у каждого Муму.

На мякине меня проводили не раз,

много сказок я слушал как были,

но обидно, что часто меня и сейчас