только мы понять Его послания

или не хотим, или не можем.

Про мораль я знаю назубок,

но мои сужденья всё же личны,

я душевно тёмен и убог:

мне в кино бандиты симпатичны.

Сочась из умственных колодцев

на благодатную окрестность,

дух обрусевших инородцев

питает русскую словесность.

Моё задушевное пение,

сердечную горечь гоня,

весьма развивает терпение

у слушающих меня.

В готовности терпеть холопство,

живя без чести и стыда,

есть небольшое неудобство:

ногой пинают иногда.

По как бы щучьему велению

весь фарт – у крученых и верченых,

к досаде и недоумению

чистосердечных и доверчивых.

У ангела-хранителя

сегодня я спросил,

безжалостно его

средь бела дня будя:

за что на склоне лет

нас Бог лишает сил?

Ответил он: «Увы», –

крылами разведя.

Болит и ноет поясница,

и сердце явно с ритма сбилось,

а всё равно под утро снится

всё то, что в молодости снилось.

Люблю я слабость певчую мою –

ни голоса, ни слуха, смех и горе;

услышь Господь, как дивно я пою,

давно б я состоял в небесном хоре.

Погас-потух запал мой дерзкий

за годы в жизненной пустыне,

но пенис мой пенсионерский

исполнен пафоса и ныне.

Гляжу вперёд я без боязни,

промчались годы скоростные;

чем дальше, тем разнообразней

текут печали возрастные.

Теперь живу я, старый жид,

весьма сутуло,

и на столе моём лежит

анализ стула.

Сердечный разговор – души раскрытие,

но свойством обладают люди скотским,

и с женщиной духовное соитие

довольно быстро делается плотским.

Культура нам нисколько не наскучила –

есть польза в изобилии цитат,

культура нас удобрила, окучила

и с ужасом глядит на результат.

Всё естественно более-менее,

но таится печаль в этой драме:

потолок моего разумения

явно сделался ниже с годами.

Людей весьма скептически любя,

я думаю, что дело – в малой малости:

нас Бог лепил подобием себя –

лишёнными сочувствия и жалости.

Мы выросли, надели маски,

легко почувствовали вожжи;

что мы герои подлой сказки,

мы догадались много позже.

Ханжа-читатель был неправ,

меня браня за вольный нрав:

я душу с хером не рифмую,

но я вернул духовность хую.

Сюжеты жизненных трагедий

нам повествуют о беде –

об убедительной победе

дремучей пошлости везде.

Струны мировые я не трогал,

я писал о личном, чисто частном –

о любви, о разуме убогом

и про то, что глупо быть несчастным.

Я в мире этом не единственный,

кто верит в орган существующий,

в тот речевой пузырь таинственный,

слова и смыслы нам рифмующий.

Последняя ночная сигарета

напомнила тюрьму, сгорев дотла,

тем дымом сигаретным обогрета

вся жизнь моя дальнейшая была.

Полезно в минуты душевной невзгоды,

когда огорчён или гнусностью ранен,

подумать, что всё же дожил до свободы,

и целым ушёл, и рассудок сохранен.

Растаял этот зуд во мне со временем –

томясь от вожделения неясного,

рассматривать с немым благоговением

развалины чего-нибудь прекрасного.

Заметил я уже немало раз

печальными и трезвыми глазами: