Глотки свободы – низкой пробы

и невеликого размаха –

не в силах вытравить микробы

почти наследственного страха.

В судьбе, покуда время длится,

огромен веер вероятностей:

война, тюрьма, сума, больница

и миллионы неприятностей.

Для старости публичное присутствие

опасно даже с теми, кто нам рад;

не так тому причиной самочувствие,

как пукательный стыдный аппарат.

Увы, нам очень мало что понятно,

поэтому и вздохи льются вечно

про то, что мудрость Бога необъятна,

однако же весьма бесчеловечна.

Ведь это счастье, стариканы,

что нам по-прежнему близка

забава сесть, налив стаканы,

и ими чокнуться слегка.

Забавна одинаковость явлений:

мы душу вдохновенью отдаём;

и мразь во время диких преступлений

испытывает творческий подъём.

Заметно приближается финал,

а мне, глухому старцу завалящему,

всё кажется, что я не начинал

ни думать, ни писать по-настоящему.

Мы движемся по жизненной дороге,

таская свой мыслительный сосуд,

но вовсе не случайно наши ноги

из жопы убедительно растут.

Потомки нас нисколько не осудят

за промахи в годах, уже глухих,

поскольку наплевать потомкам будет

на всё, что было некогда до них.

Увы, бывают обстоятельства –

судьбы тяжёлое уродство,

когда толкает на предательство

чистейшей пробы благородство.

Мои замашки столь культурны,

хотя в башке уже туман,

что, если нету рядом урны,

кладу окурки я в карман.

Вовсе ничего я не творю,

шут из ненаписанной комедии:

рифмы я ищу по словарю,

мысли я краду в энциклопедии.

Потеря, глупость, неурядица –

они фонарь в дороге дальней,

поскольку жареная задница

гораздо интеллектуальней.

Подумать вечерами лестно мне,

что в мире идиотских убеждений

живу я независимо вполне,

особенно – от собственных суждений.

Нет, я отнюдь не хладный стоик,

и мне страшнее год от года,

что в жизни этой ждать не стоит

благополучного исхода.

Шла пьянка, тлели искры спора,

а я гадал в тоске обвальной,

кому кого придётся скоро

уважить рюмкой поминальной.

Много нынче пламенных любителей,

занятых народа просветлением,

а народ поклал на просветителей,

мудро притворяясь населением.

На склоне жизни всё былое,

что вспоминается и помнится,

уже лихое, удалое

и залихватское, как конница.

Высокую суть мне постигнуть невмочь,

сам чёрт поломал бы тут ногу,

поэтому тёмную разума ночь

не я освещу, слава богу.

Так было всюду и всегда:

когда не виделось ни зги,

втекала мутная вода

в незамутнённые мозги.

Сегодня мне подумать удивительно

в уютности закатного тепла,

что жизнь моя, мелькнувшая стремительно,

всегда весьма медлительно текла.

И радует меня, и умиляет

в обилии божественных явлений,

что наш укромный хер осуществляет

живую эстафету поколений.

Духовную жажду легко утолить:

достаточно сесть и немного налить.

Ни в чём на свете не уверен,

лишён малейших упований,

теперь я начисто потерян

для всех общественных деяний.

Я по кругозору – обыватель,

мне уютен узкий кругозор,