День Победы застал Павла в Крыму, куда он был переведен в последние месяцы войны. И как ни грустно ему было расставаться с однополчанами, как ни уговаривал он командира оставить его а полку, Борисов был неумолим: Крым есть Крым а Заполярье - Заполярье. В Крыму летать легче, а это как раз и необходимо Павлу.

–  Потрудился на славу, большое спасибо тебе,- сказал Борисов.- А теперь высшее начальство приказало,- да Юг. И я не имею права возражать.

Борисов выстроил полк, чтобы попрощаться с Павлом, у всех на виду крепко, по-мужски поцеловал его, сказал:

–  Ну, Павел Сергеевич, счастливого пути! От всех ребят тебе земной поклон. Встречай победу в солнечном Крыму, она не за горами.

Павел прошелся вдоль строя, крепко пожал руки своим боевым друзьям, дольше других задержался возле Димы Соловьева, притянул его к себе.

–  Ну, будь здоров, Шплинт,

–  Встретимся, Павел!
– горячо прошептал Дима.

До победы над немцами действительно оставалось немного, и Павлу уже не пришлось участвовать в боях с фашистами в Крыму. Немцам было не до Крыма. Они отступали в глубь своей территории и заботились лишь о том, как бы уберечь шкуру от неминуемого возмездия.

И вот она, долгожданная победа, взметнулась над страной радужным фейерверком, объятиями, поцелуями, слезами!

Сообщение радио о победе Павел услышал дома. Он нарочно не выключал репродуктор в эти майские дни, с часу на час ждал известия. И точно - ранним утром торжественно прозвучал голос диктора, и весь дом заходил ходуном. Павел разбудил Тоню, схватил ее в охапку, поставил на ноги, начал целовать в губы, в щеки, в глаза. По его лицу текли слезы, руки дрожали, его колотил, словно в лихорадке, радостный озноб.

Тоня закричала:

–  Павлик, Павлушка, буди всех! Победа! Всех, всех буди!

Павел носился по коридору, стучал в двери соседей, неистово орал:

–  Радуйтесь, друзья, победа! Победа!

Люди в одном белье выбегали в коридор, бросались Павлу в объятия, целовались, плакали и сквозь слезы кричали «ура».

Этот майский день был торжественным и на аэродроме. Командир полка Загубисало поднял все самолеты в воздух, они прошли в строгом строю над летным полем, дали победный салют, а затем летчики доказывали фигуры высшего пилотажа.

Мальцев вел свой «ястребок» с какой-то особенной легкостью, с блеском. Авиаторы, находившиеся на аэродроме, невольно любовались его полетом.

Потом летчики отпраздновали победу за общим столом. Шумно произносили тосты, по очереди подходили к Загубисало, поздравляли с победой, хвалили его за личную храбрость, желали новых удач.

Подошел к Загубисало и Павел, сказал:

–  Мой тост за славных воздушных бойцов, которые отважно защищали Родину на севере и юге.

В ответ Загубисало заметил:

–  Спасибо, Павел Сергеевич, за добрые слова. Желаю скорее закончить службу, ведь тяжело тебе…

«Нашел что сказать в такой радостный час», - подумал Павел и, скрипя протезами, вернулся к своему столу, молча досидел до конца торжества.

Домой пришел расстроенный. Рассказал обо всем Тоне. А она улыбнулась, шепнула:

–  Он, наверное, пошутил. Разве посмеет. Ведь мы уже не вдвоем…

Тоня прижалась к Павлу, заглянула ему в глаза.

–  Не чувствуешь? Он уже бодается… наш малыш…

–  Молодец ты у меня, Тонечка. Хорошо бы девочку.

–  Не все ли равно кого? Ведь наш он, весь до кровинки наш.

–  Оно, конечно. Но девочку - лучше. Тебе помощницу. Если второй вдруг…

Тоня легонько оттолкнула его от себя.

–  Ишь, какие планы строит.

–  А в наше время без плана никак нельзя, - отшутился Павел.

За полетами, за заботами Мальцев не заметил, как в его семье прибыло пополнение. Тоня, и верно, родила дочку, назвали ее Леночкой. Черноглазая, с носом-пуговкой, она, как утверждал Павел, была очень похожа на него, а Тоня перечила: отыскивала на едва расправившемся личике Леночки свои черточки. Так и жили Мальцевы, наслаждаясь радостью, пришедшей в их дом после войны.

Но однажды Павел вернулся домой сумрачный, злой. Еще с порога швырнул фуражку на кровать, грузно протопал в переднюю комнату, тяжело опустился на стул. Тоня, насторожившись, прошла следом за Павлом, тихо прикрыв за собой дверь. Он вскинул на нее усталые глаза:

–  Ну вот, я, кажется, приземлился.
– Павел заерзал на стуле, отвернулся к окну.

–  Что-что?
– переспросила Тоня.

–  Сегодня вызвал и предложил подумать… Предложил подумать о пенсии, мать.

–  Тебе предложили? Да ты что, не в себе, что ли?
– вскрикнула Тоня и повернула к себе лицо Павла. В его глазах она увидела слезы.
– Да кто же это посмел? А? Да как ему не стыдно!…