Бортов несколько минут ходил по аллеям парка, сидел на скамейке, думал: «Загубит парня… Загубит».

Иван Сидорович вернулся домой поздно. Разделся, выпил стакан остывшего чая. Задумался. Как ему поступить? Ему, замполиту? Случилось ЧП. Жертв, к счастью, нет. Доложил начальнику политотдела. Надо привлекать виновных к ответственности. Загубисало жмет на Мальцева. Но ведь Мальцев-то не виноват? Может быть, виноват лишь в том, что не доложил сразу о самоуправстве Федоровича. Беседовал с очевидцем - Стриженовым - он подтвердил, что Федорович самовольничал, нарушал правила полета. Неужели Стриженов смалодушничал перед Загубисало и отказался от своих слов? А Федорович? Этот нагромождает одну нелепость на другую, чтобы опорочить Мальцева, выгородить себя. Нет, замполит, будь объективен. Не дрейфь, держись. Правда на твоей стороне. Пусть и ты несешь ответственность за ЧП, за то, что не добился еще настоящего порядка на аэродроме. Да, это так. Выговор тебе обеспечен. Ведь ЧП - результат отсутствия хорошо поставленной партийно-политической работы, как пишут почти во всех докладных об итогах расследования. Но надо найти и непосредственного виновника происшествия. А он - это установлено - не кто иной, как Федорович… Вот и борись теперь за правду, замполит. На душе было прескверно.

«Надо поговорить с начальником политотдела», - подумал Иван Сидорович.

Бортов потянулся к телефону, поднял трубку, услышал голос: «Третий слушает». Взглянул на часы: половина второго.

–  А, дежурный. Не спите? Это проверка.
– И опустил трубку на аппарат.

«Завтра доложу лично», - решил он и пошел к дивану, чтобы хоть немного соснуть.

Через несколько недель Павлу вручили приказ. В глаза бросились слова, набранные жирным шрифтом: уволить в запас. Они хлестнули словно грозовой разряд.

«За что? За что?!» - хотелось крикнуть в лицо Налимову, выглянувшему в маленькое окошечко.

–  Распишитесь, Мальцев, - сказал он Павлу безразличным тоном и ткнул своим желтым от махорочного дыма пальцем в листок.

Павел присел на краешек стула, сердито макнул перо в чернильницу, размашисто написал: «Читал. Мальцев».

–  А теперь - к финансисту. Он подобьет бабки и, как говорится, с богом, - сказал Налимов и захлопнул дверку перед самым носом Павла.

–  Да ты что?!
– невольно вырвалось у Мальцева. Дверца вновь открылась, и из окошка высунулась бритая голова Налимова.

–  Кстати, Мальцев, получен еще один документик. С ним познакомитесь в горсовете. Сегодня звонили, чтобы зашел. Придется расстаться… - Налимов протянул из окна руку и ткнул в орденские планки Мальцева.

–  Не смей прикасаться!
– гневно крикнул Павел.

Налимов мгновенно отпрянул.

Павел выскочил во двор. В лицо ударил жаркий воздух. Павел рванул ворот кителя и, обессилевший, опустился на скамейку в курилке.

«Что же это такое? А?» Внезапно нахлынувшая обида сжала горло, и он, сам того не замечая, заплакал. Заплакал, как ребенок, никого не стесняясь.

Из штаба вышел Бортов, увидел Мальцева, присел рядом.

–  Павел Сергеевич, - произнес он, - да успокойся ты!

Павел закрыл лицо руками и зарыдал. Его плечи билась словно в лихорадке, на виске часто-часто пульсировала синенькая жилка.

–  Успокойся, Павел Сергеевич.

Павел взглянул на замполита, еле слышно спросил:

–  И это верно, Иван Сидорович?

Бортов отвел глаза в сторону, поковырял носком сапога песок.

–  К сожалению, да. Звонили, чтобы ты зашел… в горсовет. Есть решение лишить тебя звания Героя…

Павел вскочил. Широко раскинув руки, сделал несколько шагов и, споткнувшись о край железной бочки, врытой в землю, повалился. Фуражка, блеснув на солнце эмблемой, отлетела в сторону, на кустах акации повис костыль, покачиваясь, будто маятник, на металлической, отшлифованной рукоятке. Павел попытался подняться, но не смог…

Очнулся Мальцев в госпитале. Он не смог припомнить, как оказался здесь. Ощупал лицо. Кажется, в порядке. Потрогал правое плечо - болит. Позвал сестру.

–  Я здесь, Павел Сергеевич, - услышал показавшийся знакомым голос.

–  Валя, это вы?
– спросил Мальцев.

–  Да, это я, Павел Сергеевич.

–  Как вы сюда попали?

–  Лежите спокойно, вам нельзя волноваться, я потом объясню.

–  А где Тонечка? Почему нет ее?

–  Она была. Долго сидела. Устала. Попросила меня подменить.

–  Когда… придет?

–  Скоро, скоро, Павел Сергеевич.

–  Скажите, что со мной произошло?

–  Лежите, вам нельзя много говорить.

–  А ордена целы, Валя?

–  Какие ордена?

–  Мои, конечно.

–  Куда же они денутся, Павел Сергеевич? Тоня взяла… Успокойтесь. Вон идет доктор.

–  Доктор?

–  Да.

–  Не Петр ли Петрович. Золотой человек. Нет, конечно, не Петрович. Он в Москве, в Склифосовского. Вот, чертяка, оттяпал мне обе ноги и говорит, что так и было. Чудак рыбак. А теперь лежи с этими обрубками, как прикованный. Валя, скажите, где мои протезы?

–  Ого, кажется, наш больной заговорил?
– весело сказал доктор и нащупал пульс. Вскинув взгляд на часы, он немного помолчал, подсчитывая удары, и, осторожно положив руку Павла на постель, заметил: - Богатырское у вас сердце, молодой человек.