–  Хороший парень. Полком командует,… Поди ж ты, махнул!

–  А что?

–  Достоин.

–  Обещал навестить. Да, кстати, просил отругать: пусть, мол, не падает духом…

–  Да замолчите вы, Михаил!
– вскипел Павел.
– Все это у меня вот где сидит.
– Он показал на сердце.

–  Так в чем же дело? Брось все и займись чем-нибудь полезным.

–  Хорошо сказать - займись, А чем может заняться профессиональный летчик-истребитель? Говори!

Михаил Викторович встал, прошелся по берегу, заложив руки за спину.

–  Чем заняться?
– спросил он и ответил: - Литературой.
– Курносов посмотрел на Павла: как же он воспримет.

–  Ты это серьезно или так, от нечего делать?

–  Без шуток, - ответил Курносов.
– У тебя интересная жизнь. Тебе есть о чем рассказать. Садись-ка, брат, за стол и пиши, пиши обо всем, что тебе приходилось видеть, переживать. Я повторяю, у тебя богатая и необычная жизнь. Ты даже па гауптвахте сидел… по-своему.

–  Откуда это тебе известно?
– удивился Павел.

–  Ну что, я ведь правду сказал?

Павел повеселел:

–  Был такой грех, и за него, может быть, расплачиваюсь до сих пор.
– Мальцев пустил струйку дыма, задумался.
– Да, был случай.

И рассказал, как это произошло.

…На Севере стоял холодный, вьюжный февраль. Полетов было сравнительно мало. Немцы не беспокоили. Лишь изредка где-нибудь на подступах к городу, который охраняли наши летчики, появлялся вражеский самолет. Однажды, обнаглев, один фашист прорвался к нашему аэродрому. Патрулировавшие над аэродромом самолеты прозевали его. Надо поднимать в воздух дежурное звено. Отдали команды на взлет, самолеты уже вырулили на старт, взяли разгон, оторвались от земли…

Но что это? В воздухе неожиданно замаячил наш юркий истребитель - зашел скрытно в хвост фашисту, сблизился, подлетел вплотную, и огненные трассы врезались в гитлеровца. И пошел кувырком на сопки фашист. Сбит! Сбит, проклятый! Даже, как говорится, моргнуть не успел, не только что пострелять по аэродрому. А наш истребитель сделал разворот, зашел па полосу, приземлился и зарулил на стоянку.

Только теперь разобрались, кто был в воздухе. Павел Мальцев!

–  А как же ты в небе оказался?
– спросил Мальцева, оживившись, Михаил Викторович.

–  Очень просто. Мы с механиком возились возле самолета - дырки латали, - ответил Павел.
– Глядим, фашист появился над нами. «Дай-ка, - говорю, - я его попугаю малость. Помоги забраться в кабину». Механик подсадил меня, и я в чем был, так и взлетел. Разумеется, и без парашюта.

–  Что, со стоянки прямо?
– удивился Михаил Викторович.

–  Со стоянки.

–  Неужели?

–  А выруливать стал бы - труба была бы. Прямо со стоянки, поперек аэродрома и махнул. Не знаю, что делалось в дежурке, наверное, настоящий трамтарарам. Но я уже был в воздухе и с ходу рубанул фашиста.

–  Самоуправство, да за это я бы… - деланно строго произнес Курносов и сжал в кулак свои длинные пальцы.
– От полетов отстранил бы, под суд отдал.

–  Ну а меня лишь на гауптвахту посадили, - улыбнулся Павел.
– Борисов, командир наш, десять суток всучил. Тоже прямо со стоянки и отправил… Хороший был командир. Сбил его фашист перед самым концом войны. Жалко. Слыхал о Борисове, Михаил Викторович?
– спросил Павел Курносова.

–  Еще бы! Две Звезды имел.

–  Не летчик, а мастер высшего класса.
– Павел потряс костылем в воздухе.
– А какой командир, какой командир! Батей мы его звали.

–  Батя-то тебя на «губу» и упрятал. Молодец.

–  Такое он не прощал. Хотя, может быть, в душе и радовался, что славные ребята у него.

Павел взял под руку Курносова, и они медленно пошли вдоль берега. Под ногами похрустывал песок, в воде неподвижно висели зонтики медуз.

–  Так вот, - вернулся Мальцев к своему рассказу, - Борисов прибежал тогда прямо на стоянку, в расстегнутом реглане, яро накинулся: «Кто летал?» Отвечаю: «Я летал, товарищ командир. Разрешите доложить? Сбит один немецкий…» А он: «Десять суток ареста! Снимай ремень, на гауптвахту шагом марш!»

–  Так и скомандовал?

–  Огонь был человек. Пошел я. А он, остыв немного, крикнул вслед: «Постой!» Я остановился. «Ну зачем же ты так? Можно же было разрешение запросить». Я, конечно, молчал. А он мне: «То, что ты самолет сбил, Павел Сергеевич, это хорошо. Но все же трое суток отсиди». И обнял меня.
– Павел улыбнулся.
– И грех, и смех.

–  Значит, вместо десяти - трое?

–  Да, трое… Сижу. Сутки проходят. Сижу - вторые. Гауптвахта у нас была, прямо скажу, не комфорт: холодная землянка, нары, вода с сухарями. И вдруг слышу: «Мальцева к командиру». Вылезаю из норы. Свет - в глаза. На душе сразу повеселело. Прихожу, докладываю. Борисов улыбается: что, мол, хлебнул солдатского кулеша, не сладок он? Пригласил сесть. Подошел, руку положил на плечо, посмотрел в глаза: «Чертяка ты, Павел. Звонили сверху, из штаба. Приказали построить полк. По твоему случаю. Сейчас приедет генерал. Разбираться будет». Я усомнился: «Так уж и генерал? Больше ему делать, что ли, нечего». Борисов повторил: «Сам генерал приедет» - и опять улыбнулся. Приехал генерал Головкин. Невысокий, плотный. Молодецкий вид. Подошел к строю. Борисов с докладом к нему, а Головкин махнул рукой - и громко: «Ты мне не рапортуй, а показывай этого разгильдяя!» У меня сердце в пятки и ушло. Ну, думаю, пропал, Пашка. Все. Отстранят от полетов, спишут - и в тыл. Отлетался! «Да вон он, на правом фланге стоит»,- доложил Борисов и подвел Головкина ко мне. Я стою - ни жив ни мертв. Генерал остановился. Посмотрел на меня. Гляжу, лицо не суровое, улыбчивое такое. Эге, думаю, списать прикажет, да еще с улыбочкой. «Капитан Мальцев!
– услышал я голос генерала.
– Два шага вперед, марш!» Шагнул, неуверенно, нетвердо. «Повернитесь к строю».