Повернулся. Генерал подошел ко мне. Смотрю, в руках у него коробочка. Открывает. Осторожно берет в руки брызнувший радужными красками орден. Орден Красного Знамени… Что это, думаю, неужели мне? Да, генерал расправил ленточку ордена и приколол Красное Знамя мне на грудь, прямо к реглану. Сказал: «За храбрость, за находчивость, за честную службу Родине. Носи и гордись!» Ребята грохнули: «Ура!» А я стоял, растроганный, растерявшийся, и не знал, что делать. Шагнул к генералу, промямлил: «Служу Советскому Союзу!»

–  С корабля - на бал?
– усмехнулся Михаил Викторович.

–  Представь. С корабля - на бал. Отошел я немного от шока и спрашиваю Борисова: «А как с гауптвахтой?» Отвечает: «Отсидишь. Двое отбухал, а сутки-то и сам бог велел». Вот тебе и на!

–  Так и отсидел?
– спросил Курносов.

–  Не пришлось. Тут же подняли почти всех в воздух. Немцы над городом появились. Я вместе с Борисовым вылетел. И удачно. Срубили мы с ним еще по одному фашисту.

Павел подошел к воде, нагнулся, взял в пригоршню зонтик-медузу. Курносов наклонился рядом, тоже поймал белый зонтик.

–  Сейчас, Михаил Викторович, за эту «губу» расплачиваться приходится. Хулиганство в воздухе пришили… И все же есть, браток, люди настоящие, и их большинство. Они и тогда, во время войны, понимали: да, человек нарушил дисциплину, допустил самоуправство. И за это его наказали. Правильно сделали. Но в то же время этот человек рисковал жизнью ради жизни других - он не дал фашисту обстрелять аэродром, принести нам вред, а может быть, и жертвы. И за это получил орден. Высший боевой орден. Так что же? Проступок надо вспоминать сейчас и вставлять при случае в строку, а про орден Красного Знамени забыть!

–  Не кипятись, Павел, - успокоил его Курносов.
– Ты писал?

–  Писал.

–  Кому?

–  В область пока.

–  Ну и что?

–  Отказали.

–  Не может этого быть. До него, наверное, не дошло.

–  Как хочешь, так и думай.

–  Эх, черт побери! Да как же это?

–  Не знаю.

Павел, подержав в ладонях медузу, выбросил ее в море.

–  Вот видишь, - обратился он к Михаилу Викторовичу, показывая руки.

–  Что?

–  Покажи свои ладони.

–  Ну?

–  Видишь, подержал ты совсем немного в руках медузу, и они уже покраснели. Почему? Медузы испускают яд. И обжигают. А на вид красивый безобидный зонтик. Бери, любуйся. Есть и у нас еще такие медузы. Сверху - розовенькие, синенькие, беленькие, а обжигают, и здорово, больно.

–  Ну, это ты уж слишком, Павел, - возразил Михаил Викторович.
– Разберутся, кто прав, кто виноват.

–  Ты генерал?

–  Да, в отставке.

–  Тоже, значит, не у дел?

–  Почему? Я не обижаюсь. Свое сделал. Теперь литературой занимаюсь.

–  То-то и оно. Литературой. А мог бы ведь еще командовать. Командуют же твои одногодки. Миланин сидит в каком-то кресле?

–  Сидит. Тот другой человек.

–  Какой это «другой»?

–  Как тебе сказать? Смирненький, что ли. Ну будет, пошли.

–  Пойдем ко мне, - сказал Павел, вставая.
– Переночуешь.

–  Я не против.

Решили передохнуть в летнем кафе. Присели в плетеные кресла. Михаил Викторович заказал мороженое. Павел предложил по стопке коньяку. Курносов отказался.

–  Не пьешь?
– спросил Павел.

–  Нет, понемногу употребляю. Но сейчас не хочу.

–  Тогда я выпью.

–  Не надо.

–  Ладно, пусть будет по-твоему, - сдался Павел.

Поели мороженое. Освежились. Стадо даже легче дышать.

Михаил Викторович вынул бумажник, чтобы расплатиться, и из него будто нечаянно выпала фотокарточка. С нее на Павла взглянули знакомые глаза.

–  Стой, стой! ~ Мальцев взял карточку.
– Как она к тебе попала?!

–  А почему она не может ко мне попасть?
– удивился Курносов, пряча в бумажник снимок.

–  Да это же…

–  Валентина Кочеткова.

–  А эта…

–  Девчушка-то?

–  Слушай. Я не понимаю.

–  Что же тут непонятного?

–  Миша, да это же моя… дочь… Леночка!

–  Что?
– деланно вытаращил глаза Курносов.

–  Твоя дочь?

–  Конечно, Леночка моя… Глазастая.

–  Что за наваждение. Не может быть!

–  Она, она. Видишь, как две капля похожа.

Михаил Викторович рассмеялся:

–  Да, конечно же, Павел, это твоя Леночка. Как две капли воды - отец.