Мама обвыклась, чувствует себя как дома, мы же, наоборот, все чаще раздражаемся от ее присутствия. Она, как всегда, бескомпромиссна и настаивает на своем, а ее норов я постоянно испытываю на себе. Ахмед, который выезжает утром и возвращается поздним вечером, общается с ней довольно редко.

Вечерами мы прячемся в спальне, так как это единственное место, где мы с мужем и детьми можем быть одни. До поздней ночи мы играем в нашем оазисе с Марысей и Дарьей, прыгаем весело на кровати, а потом у нас «тихие» дни с мамой, которая утверждает, что мы избегаем ее.

— Если я вам мешаю или меня слишком много, то просто скажите, — именно так она формулирует свое отношение к происходящему. — Я ведь каждую минуту могу уехать. Нет никакой проблемы.

— Нет, мама, почему же, — отвечаю я.

Знаю, что это только разговоры, и боюсь, что она уже никогда от нас не отстанет. У меня слипаются глаза.

Ахмед тяжело работает — знаю, что хочет сдержать слово и вытянуть нас из этой глуши. Казалось бы, осень, а по-прежнему очень тепло. Тяжело выдерживать целыми месяцами летнюю жару, но теперь начинается наихудшее — период адских пустынных ветров из глубины континента, которые несут облака пыли и песка. Gibli.

— Настоящая печка, — жалуется мама. — Жара невыносимая. Выйди наружу, увидишь, что творится.

— Так не выходи, мама. Никто в такие дни, как сегодня, не гуляет.

— Но дети же должны двигаться. Их не удержишь в доме.

— Они даже во двор не выходят из чувства самосохранения.

Марыся уже переживала это не раз и знает, что в это время самое лучшее — лежать под кондиционером.

— Я должна выйти, иначе с ума сойду в четырех стенах.

— Делай что хочешь, ты уже настоящая арабка.

— Тебе бы только мать обижать!

— Снова одно и то же! Сколько раз мне еще повторять? Это называется предусмотрительность. Не взбираться на вершины гор, когда есть опасность схода лавин, не заплывать в море во время шторма, потому я и сижу в укрытии, когда дует gibli. Кроме пыли он несет с собой магнитные бури, клубы высохших кустов и провоцирует бешеные скачки давления. И вообще, не будь ребенком! Во время тайфуна люди спускаются в подвалы, а не прогуливаются, потому что им скучно.

— Девочки тоже хотят выйти, — упрямо продолжает она, как всегда, настаивая на своем. — А ты вылеживайся и толстей перед телевизором.

— Решительно не согласна. — Я преграждаю ей путь.

Мать фыркает и выходит на террасу. Марыся, с палкой в руке, в одних трусах и тоненькой майке, качается от порывов ветра. Я вытаращила глаза, заметив дорожную коляску с Дарьей, готовую к прогулке. Какая же моя мать упрямая! И в голову ей не приходит, что она подвергает маленьких детей, своих внучек, опасности только ради того, чтобы настоять на своем.

— Ты, если хочешь, можешь идти даже в пекло, но прочь от моих детей! — кричу я, выбегая на террасу и преграждая ей дорогу. — Марыся, домой!

Девочка разворачивается и мигом бежит в дом.

— Глупая коза! — восклицает мать. — Иногда я задумываюсь, почему у меня такая тупая дочка. — Она едва говорит, так как от ветра у нее сбивается дыхание. — Выйду хотя бы на десять минут. — Мать хватается за ручку коляски и старается меня объехать.

— Если хочешь, иди хоть на час! Дорога свободна, я уже тебе сказала! Но мои дети останутся дома. В особенности малютка Дарья. — Я упрямо топаю, потому что мать доводит меня до бешенства.

— Я забираю ее с собой. — Она тянет коляску в свою сторону, а я в свою.

Ребенок смотрит на нас своими маленькими, как пуговички, глазами, поочередно переводя взгляд с меня на сумасшедшую бабку с растрепанными волосами. Затем Дарья кривит личико, думая заплакать, но звука пока не слышно.

— Видишь, чего ты добилась?! — Мать кивает на малышку. — Была спокойная и довольная, а ты, как всегда, делаешь все, чтобы ее расстроить. В конце концов ты всех доводишь до бешенства.

Это уже было слишком. Я не буду выслушивать ее грубости.

— Хватит! — кричу я и резко дергаю коляску к себе.

Мать утрачивает равновесие, и ручка выскальзывает из ее вспотевших рук. Я падаю на спину и с испугом смотрю на то, что происходит. Вижу, как непривязанная Дарья, высвободившись из тоненького одеяльца, словно мячик пролетает надо мной и приземляется в кустах, покрытых толстым слоем серой пыли. Мы с матерью застываем. Через минуту, которая длится вечность, малютка заходится от плача. Мы вскакиваем. Я первой хватаю мою бедную доченьку и со злостью отталкиваю мать локтем.