Для маленького чуткого сердечка Марыси это уже слишком, и она начинает громко плакать, прижимаясь то к бабушке, то к маме.

— Ну нет, мои женщины… — Ахмед не знает, что все это может значить. Стоит, как малый ребенок, с распростертыми руками, а мы втроем хором воем.

— Salam alejkum.

В этот момент в комнату входит вся наша ближайшая арабская родня. Все стоят как вкопанные. Мать, Марыся и я как по команде поднимаем головы и душим судорожные всхлипывания. Смотрим друг на друга и взрываемся смехом, но не можем остановиться и снова заливаемся слезами, на этот раз от сумасшедшего веселья.

— Я с ума сойду! — Ахмед хватается за голову и присоединяется к нам с диким хихиканьем. — Это такой польский обычай, — объясняет он своей остолбеневшей семейке. — На удачу, mabruk.

— А-а-а-а, mabruk, mabruk, — говорят они несколько успокоенные, хотя продолжают смотреть на нас как на сумасшедших.

— И когда у нас будет слет рода Салими? — спрашиваю я, входя в кухню в широкой ночной рубашке, скрывающей отяжелевшую от молока грудь.

— Отдохнула немного, доченька? — Мать целует меня в знак приветствия.

— Да. Меня разбудил запах кофе. Когда уже мне можно будет пить кофе? — вздыхаю я жалобно.

— Если хочешь, чтобы Даруня не сомкнула глаз даже на пять минут, можешь уже сейчас, — со смехом отвечает мать, укачивая нашу малютку, которая лежит в коляске.

— Тогда еще немного подожду. Как-нибудь переживу.

— Мамуся, посмотри, у меня тоже есть малыш. — Марыся тянет меня за руку и показывает свою новую колясочку с куклой внутри.

— Прекрасно, я рада.

— Скорей всего придут в пятницу, — говорит Ахмед, отвечая на мой предыдущий вопрос. Он приветливо смотрит на меня поверх кружки дымящегося, черного как смола нектара.

— Надеюсь, не в эту? — спрашиваю с испугом.

— Почему бы и нет? У нас еще два дня.

— Ахмед, но ведь я хотела принять их как положено. Нужно приготовить много еды.

— Да, Дося права. После того как они нас приняли, мы не можем сплоховать. — Мать вспомнила свое первое обжорство. — Хочу, чтобы они вышли отсюда наевшимися до отвала и у них болели животы.

— Не травите их, ладно? — Ахмед смеется, понимая, что две бабы в доме — это не одна. — Видите ли, я здесь в меньшинстве, вообще не могу с вами спорить.

— Разумеется, даже псина, что к нам приблудилась, и та сучка, — гогочет мать, развеселившись. — Бедненький. — И она гладит его по голове.

— Сегодня вечером все привезу. Мужское слово решающее. Джойси через день уберет и помоет холодильники, чтобы все поместилось.

— Oкей, — говорю я, видя, что спорить не о чем. — Знаешь, по крайней мере, что купить?

— Пришли мне список по электронке, у тебя есть время до четырех. Снова появлюсь на фирме позднее и выйду раньше. Если так буду работать, то до смерти останемся здесь.

— Нет! — кричим мы с мамой.

— Что, уже не нравится тут? — обращается он ко мне с ухмылкой.

— Тут чудесно, это самое прекрасное и счастливое место под солнцем, — говорю я, — но сейчас ситуация изменилась. У нас малютка, с которой безопаснее находиться в городе и иметь под рукой доктора и аптеку.

— Конечно, понимаю. Но зато здесь свежий воздух, тишина и покой.

— Хорошо для уикенда, когда есть ты и автомобиль. Но мы постоянно оторваны от мира. Даже когда не хватает масла, сахара или я забыла купить прокладки, приходится ждать до вечера, пока ты не привезешь их.

— По крайней мере, последние девять месяцев они тебе были не нужны, — подкалывает он меня и медленно собирается на работу. — Остался бы с вами, не хочется мне ехать.

— Ты не должен, это ведь твоя фирма. Организуй работу и радуйся жизни и маленькой доченькой, — говорю я радостно, надеясь провести день вместе.

— Не искушай, женщина! — Он целует меня на прощание. — От хозяйского глаза и конь добреет. Без шефа даже наилучший работник ходит как в потемках, слоняясь по углам. Bye!

Мы с мамой стали составлять меню.

— Разумеется, мы должны приготовить что-нибудь польское, — серьезно говорит мать.

— Я всегда готовлю польскую еду, может, чуть-чуть она напоминает арабскую, чтобы им было вкусно, — хвастаюсь я.

— Ну и что?

— Едят, аж за ушами трещит.