— Сейчас Артур вернется, подкрепимся, тогда начнем межклассовые соревнования, ты за хороших, я — за плохих. Вот ты не взял деньги! А ведь ты их заработал. Стоило бы вякнуть, и все — припух бы Миша Гитлер. Конечно, я все равно припухну, но не на таком же чухне, как этот толстый крокодил. Ты знаешь, чем он занимается, ты знаешь, откуда у него деньги? Я же полмесяца этого фраера пасу. Он здесь на базах дефицит за взятки скупает и на базаре через шестерок продает.

— Зачем ты себя опозорил? Гитлера-то на ухо зачем налепил?

— У хозяина проигрался. Так вопрос встал, что эту наколку надо было делать.

Появился шустрый Артур, принес три бутылки английской водки, кучу горячих пирожков и бидон пива. Миша разлил водку в три стакана. Тост произнес:

— За тех, кто там! И за удачу!

— Я не буду пить. Мне еще на базар за медом надо, — сказал Ленька.

Миша выпил полный стакан, Артур только пригубил, а Ленька съел два пирожка.

Он съел пирожки и направился было к трамвайной остановке, но Миша взмолился:

— Подожди меня, парень!

А сам совал деньги Артуру:

— Отдашь Федьке Царю. Скажи, ничего я ему не должен. Вечером здесь буду, пусть ждет.

Угодливый Артур лопотал:

— Мы честный, мы очень честный!

Надо было уходить, но Ленька медлил, очень хотелось ему спросить этого вора, за что он тогда пнул его в бане, почему все же у него такое позорное клеймо на ухе и вообще как так жить можно?

Между тем Миша торопливо выпил еще стакан, сунул две оставшиеся бутылки в карманы брюк и вышел из тира.

Они шли по аллее к танцплощадке.

Миша заметно хмелел, бормотал:

— Взял наконец я толстого крокодила. Поначалу хотел его на гопстоп сделать (Миша вынул из пиджака стартовый спортивный пистолет), а щипанул, как в цирке:.. Гербарий австралийский усыпляет бдительность. Это сам Федька придумал гербарий-то… Слушай, давай просадим с тобой все деньги, а? Ну куда они мне? Все равно ведь улетят. А так ты меня помнить будешь, вот, мол, какой Миша Гитлер хороший был…

— Я тебя помню. За что ты меня в бане пнул?

— Злой был на всех. Смотрю, спина белая, без наколок, сила под кожей играет, рожа, всем довольная… Совсем озлился, думаю, хоть ты и сильный и чистый, а меня, гад, струсишь… а ты не струсил. Вообще-то тебя бы сделать полагалось. Но я добрый. Но в другой раз ты с блатными не связывайся. Или попишут мойкой, или вообще.

— Ну почему я твою околесицу слушаю? — сам себе удивился Ленька. — Мне же на базар надо, меду купить. Друг болеет, и отец тоже, а я с тобой, вором… Хотел посмотреть на тебя, поговорить, чтоб ты, как это, «завязал»… но ведь бесполезно, правда?

— Правда. Теперь уже бесполезно. — Миша ловко отковырнул от бутылки пробку, надолго припал к горлышку.

— Слушай, парень, возьми у меня денег! Возьми, а! На мед-то для друга, для отца! Купи им бочку! У меня все равно пропадут, а эти деньги чистые, они до меня ворованными были, возьми, а?

— Не возьму! Тогда я таким, как ты, сдачи не смогу сдавать. Да и друг мой… он лучше умрет, чем ворованное съест.

— А, фраера… Федька бы Царь тебе доказал, а я болтать не умею. Ладно, прощай. Только укрой, пожалуйста, спрячь.

Мишка прошел через танцплощадку к крытой сцене, где по вечерам играли музыканты.

Крытая полусфера была завалена пюпитрами. Мишка расшвырял их, очистил для себя местечко в самом углу и улегся на пол. Начал было петь:

— Собака лайла, меня кусайла, она не знайла, что я Михаила… А если б знайла б, то не кусайла б…

Попросил еще Леньку:

— Завали меня этими деревяшками, чтоб не видно было.

Ленька Лосев старательно подвигал нотные подставки.

Танцы в парке начинались с семи часов. До девяти играла радиола, а музыканты начинали дудеть только в девять. Успеет выспаться этот странный Гитлер.

Ой, какой густой, какой пахучий, какой золотистый купил Ленька Лосев мед! Купил у румянощекого безногого инвалида, объяснил ему, что мед нужен для больных, для двоих больных, один из них раненный в голову, а другой изголодался во время блокады в Ленинграде.

Одноногий шибко-то не расспрашивал, просто Ленька хотел, чтобы пчеловод этот понял, почему он жмется и торгуется из-за каждой копейки.

А румянощекий, не вешая, завернул два куска меда в отдельные пергаментные бумаги да еще добавил туда по две пластины пористых, пропитанных воском сот.