А что ты не забудешь? Назови.

Что видишь ты в явлении любви?

И сам-то ты пришел сюда откуда?

Вот женщина, и в ней - не замечал?

Священные начала всех начал.

А в том числе - и своеволье блуда.

Чудесное нам вызвать не дано.

Как в пропасти, запрятано оно.

Вся наша неустроенность отсюда...

Никаких амазонок не было. Все это сказки, этак лет через тысячи две установят мужчины. Некоторые из них, правда, не то чтобы засомневаются в этой правде своей, а вроде как почувствуют, что чего-то стало не хватать, что важное нечто утрачено. А чувство такое, между прочим, тоже своеобразное свидетельство в пользу амазонок, а не в пользу тех мужчин, которые две тысячи лет спустя заявят: не было, и все тут.

Но ведь остается и, так сказать, веское доказательство. О существовании амазонок свидетельствует сама древность. Уже для античных греков существовала древность-свидетель. Да, она свидетельствовала не самыми безупречными способами - передаваемыми из поколения в поколение россказнями, версиями, легендами. Но само-то понятие "свидетель-древность" никто не в силах отменить.

Не было диких воительниц, амазонок, заявляли мужчины новейшего человечества. Того человечества, что едва ли не заново после ухода античности начинало учиться. И, словно в насмешку над категоричностью мужчин новой юности человеков, появились феминистки. Красноречивый вариант хорошо забытого старого. Чем не амазонки? Чем не воительницы? Чем не тигрицы, задирающие антилоп, чем не львицы? Пищу наиус-пешнейше добывают, поговаривают, что и для него - льва своего - тоже. А львы... Со львами со времен известного подвига Геракла - проблемы... Героическая древне-греческая молодежь, подражая своему кумиру, львов повывела. Не красуйся, ишь, вырядился: герою положена шкура льва. Львицы же просто покинули Элладу: кормить-то стало некого.

В общем, с какого-то не самого счастливого для человечества момента у мужчины, пусть и из целесообразности (какой-то из множества целесообразностей), возникла жажда показать себя. Вот он какой храбрец, боевой да воинственный. А еще - вот он какой, углубившийся в размышления. Прямо-таки - сама рассудительность. Ум да разум. И вообще - мир переделать только мужчины способны.

Женщина же не принимает ни крайностей помпы, ни крутых перемен. Она их боится, провидчески и из охранительного инстинкта, словно мышей, проникающих за добычей ночью в обжитую пещеру, где малышня беззащитная спит. Такую женщину -на второй план!

Отчего же иным женщинам не взбунтоваться. Или, точнее, не поотстаивать себя, огрызаясь, сверкнув оружием.

Амазонок ожидал удел античных львиц? Это я готов признать.

Между тем корабли, возглавляемые Гераклом, приблизились к берегам, где в море впадала река Фермадонт, вокруг которой и расстилалось царство амазонок.

Море негостеприимно насупилось. Ветер с берега словно пытался отпугнуть чужаков, отогнать: у-хо-ди-те. Земля пустынна, лишь кое-где небольшие зеленые островки тополей и ольх, редко среди них - остроугольные вершины кипарисов. Ни полей ни вблизи, ни вдали, по обычаю разделенных межами, ни голоногих жнецов. И птицы -темные, черные, будто здесь, кроме морских ворон, ничего и не водилось.

Суда греков близ нахмуренной земли сгрудились, по очереди подплывая поближе к кораблю Геракла. Тезей с Мусеем, Перифой, племянник предводителя похода Иолай, а за ним и Пелей перебрались на борт гераклова корабля. Рядом с Гераклом - и Адме-та, дочь Эврисфея, жрица богини Геры и единственная женщина в этой экспедиции. Именно для нее и должны греки добыть пояс Ареса, охраняющий от любовных чар.

– Гнилое место, - философски вздохнул Пелей, - как бы не повредилось тут наше здоровье.

– Даром что ли эти места называют родиной жалобных песен?
– поддержала Пелея Адмета.

– Женщины без мужчин, много ли от этого радости, - притворно вздохнул Пелей.

– Так вот они мы, вот - мы!
– воскликнул Иолай.

– Правильно, - одобрил его Пелей, - сходиться надо с теми женщинами, которые будут тебе за это благодарны.

– Фи, фи,- фыркнул Мусей, - разве так нужно говорить о женщинах.

– А как?
– повернулся к нему Пелей.

– О, если бы я стал небом, чтобы смотреть на тебя множеством глаз, пропел Мусей.
– Правда, Адмета?

– Правда, - рассмеялась жрица Геры, - только не забывайте, что стрелы у амазонок не Эротом сделаны.

– Испугала, - живо откликнулся Мусей, - а здесь, на корабле, разве не опасно? Какая, по-твоему, толщина корабельной доски?

– Какая?
– переспросила Адмета.

– Четыре пальца, - пояснил Мусей.
– И давно моряками сказано: нас в море от беды отделяют всего четыре пальца.

– Что нам буря, что нам битва, что для нас любовь, - подражая поэту, пропел Пе-лей.

– Конечно, - согласилась Адмета, - корабельные поросята едят и во время бури.

И все рассмеялись.

– Может быть, подплывем ближе, - предложил Тезей Гераклу, не принимавшему участия в общем смехе.

– Не спеши в пути, - остановил его Геракл.

А стоявший рядом кормчий заметил:

– Вон дальше волна мутная, песок поднимает.

– Смотрите, - вдруг сказал кто-то, - к нам плывут.

И все увидели, что к ним направляется большая лодка с вооруженными амазонками. Часть из них гребли, а три женщины в матовых кожаных шлемах со щитами в виде полумесяца стояли впереди.