Он просто встал, готовый к самым решительным действиям.

Алконост, а это был именно он, уставился на человека, который, по мнению деда Ворона, вовсе даже и не был человеком, в ярости.

Затевать сейчас свалку ему было не с руки.

Тот, кто вез пельмени для нереала, уже торопливо забирался в трамвай.

— Мы тебе еще канал перережем! — негромко сказал Алконост.

— Вы его сперва нереалу перережьте, — посоветовал Вася. — Ишь, умные!

— Ты чего? — изумился Алконост.

— Чего-чего! Янтры знать надо! Диковинное слово наконец-то стало родным. И, пока Алконост соображал, Вася развернулся и пошел прочь. На душе у него было пасмурно...

Для женщин, работающих в Доме колхозника, девяносто процентов его подлинной привлекательности представляет базар. Этот базар расположен между Домом колхозника и городским вокзалом. Сбегать туда в обеденный перерыв можно запросто — и там же перекусить, хоть беляшом, потому что кафе в офисном здании — дорогое удовольствие. Возможно, цены там взвинтили по западному образцу — чтобы всякая шушера не околачивалась. Чтобы солидные деловые люди могли съесть все тот же бездарный салат оливье, но вшестеро дороже и в столь же солидном деловом окружении...

Алевтина Петрова, как и большинство женщин-клерков наинижайшего разряда, предпочитала базар. Она фактически одна растила дочку, пыталась наладить ребенку правильное питание из свежих продуктов с витаминами, а магазинная свежесть была не по карману. Аля брала в магазине только мясо и фарш, потому что базарная продукция доверия не внушала.

Выйдя из шестистворчатых дверей Дома колхозника за полчаса до истечения рабочего времени (Аля не нарушала трудовую дисциплину, а просто начальница у нее была тоже матерью-одиночкой и все понимала), она поспешила на базар с заранее обдуманным намерением. Следовало затовариться на три дня.

Перебегая улицу, входя в смешные сетчатые воротца, быстро протискиваясь вдоль длинных прилавков, Аля повторяла в памяти список: взять десяток яичек подешевле, растительного масла, два кило картошки, баклажаны и чеснок, яблок или... или... еще Настька затосковала о...

винограде...

Виноград, сказала себе Аля, виноград... Вот именно — виноград! Аллах с ними, с баклажанами, может мать порадовать единственную дочь виноградом?

Тем более, что перед ее глазами был прилавок, на прилавке — деревянные ящики, а над ними нависала усатая, счастливая, сладкоглазая физиономия восточного человека.

— Нравится? — спросил этот человек с такой радостью, как будто минуту назад предложил руку и сердце и вот сподобился согласия. — Попробуй! Пальчики оближешь!

— Дорого, наверно, — ответила Аля, понимая, что такой товар не может быть дешевым.

— Послушай, уважаемая! Твое дело — цену спросить, мое дело — цену назвать, твое дело — сказать “дорого”, мое дело — спросить, а сколько дашь? — весело затараторил продавец, глядя прямо в глаза покупательнице. — Твое дело — вдвое меньше сказать, мое дело — “вай!” сказать, твое дело — “в другом месте возьму” сказать, мое дело — “постой, красавица!” сказать! Ты же не в магазине!

Але стало смешно. А разговорчивый продавец немедленно извлек из ящика гроздь килограмма на два по меньшей мере.

— Бери! — заявил он с таким видом, будто дарил этот гигантский виноград, но цены все еще не называл, а соблазнял крутобокой гроздью, поворачивая ее то так, то этак. — Бери! Вкусно, сладко, полезно! Не жалей денег! Думаешь, у тебя — деньги? Это — не деньги! Рубль — туда, рубль — сюда... что такое рубль? Один рубль плюс один рубль — думаешь, это два рубля?

Его глаза уперлись Але в переносицу.

— Считай, милая! — велел странный продавец. — Один рубль и один рубль — это будет один! Считай!..

— Как же?.. — попыталась было возразить Аля, а пальцы ее сами принялись искать на прилавке оставшийся в Доме колхозника маленький калькулятор.

— Просто! Сейчас объясню! Один и один не может быть два, потому что это один, а два — это не один и один, потому что два с самого начала было два, и не два рубля, потому что два — это иная сущность, чем один, и не может произойти от одного...

Очнулась Аля в огромной комнате без окон и, возможно, без дверей. Жутковатая это была комната, какая-то замшелая, заплесневелая, освещенная, похоже, лишь единственной лампочкой, и то — подвешенной где-то за мебелью на уровне столешницы.

Очнулась она, сидя на стуле, а у ног стояла хозяйственная сумка, из которой, кажется, ничего не пропало. Ася заглянула туда, увидела пакет из толстой бумаги, вспомнила: там — виноград... Но как она укладывала пакет в сумку, как расплачивалась за покупку — это уж было покрыто мраком...