Был в Васиной практике случай, когда свидетелем в деле о покраже старинных икон оказался почтенный дед, бывший декан педагогического института. Дед обладал феноменальными знаниями, один мог заменить всю Большую советскую энциклопедию, и при этом трепетал перед именами Маркса и Энгельса. Это Васю удивило — но дед показал статьи Энгельса по военному делу, загнул что-то про односторонний подход к “Капиталу”, и Вася понял, что спорить с таким монстром и зубром он еще не дорос, кишка тонка.

Несколько раз дед давал бесценные консультации — почему бы не расспросить его про инкубов?

— Добрый день, Георгий Никанорович! — сказал Вася. — Следователь Горчаков беспокоит. Вопросец у меня. Только не смейтесь — что вы думаете про инкубов?

— Добрый день, Василий Федорович! — отвечал дед. — Интересует ли вас трансформация образа инкуба в мировой литературе, исключительно в русской, в живописи, в музыке? С точки зрения психиатрии? С точки зрения католицизма и православия?

— Да я хочу понять вообще... — пробормотал Вася.

— Вообще — это бунт пола против вынужденного целомудрия, — четко, словно отличник на экзамене, доложил дед. — Вы в школе лермонтовского “Демона” проходили?

— Проходил.

— Извольте радоваться — натуральный инкуб. Прилетает ночью, соблазняет, привязывает, губит. Но в литературе, Василий Федорович, чаще суккубы встречаются. То есть — чертовки, которые высасывают из мужчины его мужскую силу. Проще говоря — если кому чего в жизни недостает, то оно ему и мерещится. Допустим, некий поэт девятнадцатого века, сидящий на холодном чердаке Монмартра и не имеющий десяти франков, чтобы пригласить гризетку, засыпает натощак и видит себя в нежных объятиях какой-нибудь Венеры или Армиды...

Тут декан голосом постарался передать округлости, аромат и прочие соблазны, но, видать, подзабыл это дело и сам того устыдился.

— Воспаленное воображение наутро усаживает его за стол, — сурово продолжал декан, — сует ему в руки перо и диктует страстные стихи о неземном духе, который в ответ на его мольбы подарил ему блаженство. Он готов погубить свою душу ради прекрасного суккуба — по крайней мере, так он пишет в трех десятках строф, насколько хватает полученного заряда, а потом одевается и совершает обход издателей с новорожденной поэмой. Или же монахиня, глядя на лик Иисуса, влюбляется чистейшей любовью, но плоть начинает требовать запретного плода — и приходит сон, в котором она, вроде поэта, попадает в нежные объятия. Наутро бедная монахиня в ужасе, она убеждена, что ее искушал дьявол, что блаженство было испытано наяву, но с инкубом. Если у бедняги хватит глупости признаться в своем грехе на исповеди, то ее ждет тяжкое искупление.

— Георгий Никанорович! — взвыл Вася. — А нет ли в литературе, в музыке или в архитектуре сведений об инкубах, которые появляются днем на улицах, у которых руки-ноги как у обычных мужчин, которые даже... могут врезать в ухо...

— Об инкубах, которые силой отгоняют от своих избранниц их законных мужей, известно. Но насчет того, чтобы врезать в ухо... Я полагаю, это зависит от фантазии того человека, который пишет рассказ или повесть об инкубе. А что? — тут в глуховатом голосе всезнающего деда прорезался интерес. — Вы решили, так сказать, поменять стезю?

С большим трудом Вася отвертелся от такого обвинения. И точно — зачем бы следователю угрозыска с инкубами и суккубами путаться? Попытки арестовать инкуба дед-марксист бы точно не понял.

Очевидно, все это время Игорь накручивал телефонный диск.

После разговора с дедом Вася сообразил, что обратился не по адресу, и следующий вопль Игоря в трубке принял уже более благосклонно.

— Хочешь реабилитироваться? Во-первых, записывай номер моей мобилки...

Игорь с таким энтузиазмом записал, что Вася понял ~ по крайней мере три цифры окажутся перевранными.

— Во-вторых, чеши в газетный киоск и купи всю желтую прессу на потусторонние темы, какую только увидишь.

— И порнуху? — Игорь не поверил ушам, но это было и не обязательно.

— На потусторонние! Выполняй. И сразу же — ко мне. Я скажу дежурному, чтобы сразу пропустил.

Пока Игорь закупал газеты и брошюры, Вася позвонил Башариным, убедился, что отец семейства так и не появлялся, позвонил в офис “Гербалайфа”, выяснил, что работничка там не видели, и связался наконец с Борисом Жуковым — тем самым соседом Башариных, с которым Валентин то вместе пиво пил, то в “козла” рубился, то призывал его подержать стремянку при ловле вспорхнувшего на дерево кота, то снабжал десяткой до получки. Жуковская теща утверждала, что Валентин его и в совместные заходы налево сманивал, но доказательств, кажется, не имела.

Жена Башарина утверждала, что если кто и знает секреты непутевого муженька — так только Борька, вечный башаринский прихлебатель и заступник. Но, возможно, знает, да не выдаст.

И она оказалась права. Борис не говорил, а блеял в трубку. Его послушать — так впервые с сотворения мира ступала по земле такая кристально чистая личность, как Валентин Башарин. И эту чушь он нес не совсем с перепугу. Очевидно, Жуков действительно считал Башарина образцом настоящего и крутого мужика. В отличие от жены...