И поскольку его абсолютно не волнует смерть Ирины, он даже не ищет ее убийц. То есть формально – ищет, но на самом деле результаты этого поиска его совершенно не интересуют.

– Ты плохо выглядишь, Илья. Ты бледный.

Я машинально оборачиваюсь к окну, как к зеркалу, и вижу снаружи сияющий июньский день, в котором уже никогда не будет девушки в красном платье...

«Помнишь девушку в красном? Это я ее придумал»...

10. ЛЕТО

– Почему ты ничего не сказал мне? – спрашиваю я так же бестолково, как только что спрашивал меня Игорь.

– О чем? Об Ирине?

Генка закуривает и садится в свое кресло. Пододвигает пепельницу.

– Потому что в тот момент твое здоровье было для меня важнее твоей информированности. Что ты застыл у окна, как гость? Ты не гость в этом кабинете, Илья. Иди сюда и садись...

Я подхожу и сажусь на ближайший к нему стул.

– Ну, задавай свои вопросы, пан следователь, – разрешает он.

– У меня нет к тебе вопросов. Я даже не хочу знать, почему Эдик поехал к ней только на следующий день после того, как она тебе звонила!

– Потому что я замотался, Илья. Я не каждый день планирую такие операции, не каждый день делаю такие ставки. Я послал к ней Эдика утром – оказалось, уже поздно.

– Она же была твоей девушкой!

– Если бы я посылал Эдика ко всем своим девушкам, мы бы никогда не видели его в офисе. Девушки – это всего лишь девушки.

– А деньги – это всего лишь деньги.

– Ну, не впадай в патетику! Да, деньги – это деньги. Денежные потоки – это денежные потоки. Власть – это власть. Ты не маленький мальчик, и я не хочу объяснять тебе на пальцах простую арифметику. Ты толковый детектив, опытный юрист и, как оказалось, неплохой боевик. Я, как учредитель этой фирмы, назначаю тебя ее директором и уверен, что ты справишься. И я надеюсь, что в дела «Автодора», ты тоже начнешь постепенно вникать. Этот кабинет – твой кабинет. Эта фирма – твоя фирма.

Я смотрю на дубовый стол. На его полированную поверхность, на блестящее лаковое покрытие. И думаю о том, что раньше этот эксклюзивный стол был роскошным деревом под синим небом, а стал предметом мебели в Генкином кабинете. Он стал функциональным придатком и не видать ему уже синего неба и родного леса. И дальше – только на дрова. На дрова...

– На дрова...

– Что?

– Кто убил ее?

– Ты меня слышишь вообще? Или у тебя башка тоже прострелена? – спрашивает Босс прямо.

– А ты меня слышишь? Я спрашиваю, кто ее убил? Кто ее убил, пока мы разруливали эти гребаные денежные потоки?!

– Никогда не ругай деньги, кретин, иначе никогда их не увидишь! – взрывается Генка. – Что тебя интересует? Кто ее шлепнул? Да кто угодно! Мы – детективы, мы всегда в зоне риска. И не кисни здесь! Хочешь искать – ищи! Хочешь мстить – мсти! Но не забывай, что ты руководишь этим бюро и работаешь на меня.

Генка вдруг смягчается.

– Ну, Илья. Ну, я знаю, что ты умеешь зачудить. То морали кому-то вычитываешь, то напиваешься, то по каким-то девкам рыдаешь. Такой у тебя характер. Я понимаю. Но не испытывай же ты мое терпение! Не прикидывайся же ты идиотом! Или ты пока еще не понял, как мы выросли? Как мы взлетели вверх?

– Я найду, кто ее убил, – говорю я тупо.

– Вот-вот, найди! – одобряет Генка. – Займись делом. А то сидишь тут – бледный-полуживой. Соберись, брат, чивас будем ведрами глушить.

– Не в чивасе счастье...

– Не в чивасе, верно. Но когда ползешь раненый по их блядским сопкам, поливаешь своей кровью их землю, когда от неба ждешь не счастья, не милости, а гул нашей вертушки, и знаешь, что своему государству ты – полумертвый и недееспособный – на хер не нужен, то понимаешь – и в чивасе тоже. А значит и в том, чтобы нужных людей в нужное время поддержать, чтобы выжить, чтобы подняться... А ты учись, пока я добрый. А ругать гребаные деньги – это любой может, любой бомж. Я прав?

Видно, задел я Босса за живое. И это удивительно – значит, есть в нем еще это «живое», осталось где-то, не перетлело окончательно.