– Да ведь не война же, Ген... Что ж ты так через людей переступаешь?

– Через каких людей? – щурится он. – Через Ирину?

– Она ж только ради тебя все это...

– Не говори мне об этом! Ради меня? Ради того, чтобы бабки нехилые получать и на тачке крутой гонять. Ну, и чтобы со мной потрахиваться – само собой. Ты усложняешь просто. Ты все процессы глобализируешь. Уверен, чтоб тебе уже кажется, что это я пришел и убил ее, превозмогая свою боль, ее любовь и еще какую-то херь, которую «невозможно превозмочь». Не так, Шекспир?

Я, конечно, ценю здоровый стеб, но оттого, что Генка так зло это подметил, меня прошибает холодный пот.

– Ты же не такой, Илья. Ты же быстро прохватываешь тему. Ты можешь разобраться – холодно и без сантиментов. Но вот эти твои припадки чувственности... Пока они меня только забавляют. Потому что погода хорошая, и солнышко светит. Но в целом – ты с этим борись. Найди убийц – убей их, реши это, а не задавай мне психологических вопросов. Тут нет никакой психологии. Уяснил?

Я молчу. Смотрю на дубовый стол и ясно вижу вековые кольца, которые оборвались.

– Ты бледный, говорил я тебе? – продолжает Генка. – Тебе нужно есть побольше и витамины принимать. А ты тут изводишь меня дурацкими вопросами.

– Дай сигарету.

– Не дам. Куда тебе курить?

– Я свои в машине оставил.

– Кстати, как тачила?

– Обалденная.

– И мне понравилась, когда я выбирал. Поехали – прокатишь меня. Пообедаем.

– Да я хотел... инфу проверить по Ирине.

– Завтра проверишь. Это, так сказать, наше внутреннее расследование. Чтобы врагам неповадно было.

Я поднимаюсь.

Чувства, которые вызывает у меня Никифоров, как всегда, противоречивы. Это и резкое неприятие, и в то же время – восхищение его холодностью. Эмоции не травят ему душу и не мешают достигать поставленных целей. А у меня – разве меньше было сил и возможностей? И чего я достиг? Сплошное бегство: от самого себя – в разные концы карты мира.

«Скромное обаяние буржуазии...»

В «Гудмене» на Тверской Никифоров уже вполне свой человек. Традиционный стейк, традиционный джаз. До ведер виски, конечно, не доходит. Мы выпиваем вина – очень в меру. Я впервые пью после ранения и желудок отвечает задумчивостью.

– Ну? Нормально? – беспокоится за меня Генка.

– Я это... я... спасибо тебе так и не сказал – по большому счету.

– А что помираешь уже?

– Да нет вроде.

– Ну, тогда не надо. Потом как-нить скажешь. Я рад и тому, что ты свои обличительные речи закончил.

Он поднимает бокал за мое здоровье. А я пью за его. И жизнь вдруг начинает казаться легкой и приятной. Абсолютно одноцветной. И скорее всего – розовой.

Так наступает розовое, теплое, чудесное, замечательное лето.

11. БЕРЕМЕННОСТЬ

По поводу дела Ирины у меня нет особых сомнений. Я бегло просматриваю ее досье, проглядываю все дела с ее участием, но хорошо помню только одно дело – то, где мы наследили.

Вечером того же дня я отлавливаю охранника Еременко, с однажды уже встречался на кухне одного московского ресторана. Парень возвращается домой, я вхожу следом за ним в подъезд и останавливаюсь рядом с ним перед дверью лифта. Лифт приходит. Мы входим.

– Вам на какой? – интересуюсь я вежливо.

– На восьмой.

– Мне тоже.

Не знаю, узнает ли он меня. Но я одной рукой жму «стоп», а другой врезаю ему в живот так, что его сгибает пополам и ртом он не может схватить ни глотка воздуха. Падает на колени. Я отбираю у него оружие и ногой прижимаю его башку к полу.

– Вспомнил меня?

– Вспомнил, – выкашливает он в пол.

– А Ирину вспомнил?

– Вспомнил.

– Ты ее убил?