И мы сразу встали на дневку. Спустились ниже к ручью и встали. Ди велел ногу сунуть в воду. Я и сидела там, как Аленушка, на камне. Юрка тогда мне все рассказал. Он видел. Только кому скажешь. Ди сказала, что запнулась. И Даньке рассказали. Они потом с Юркой туда ходили. Вечером уже. Сказали, что навигатор там забыли, Ди их отпустил.

Теперь они точно уже уверены, что меня толкнули.

– Кто? – Максим был серьезен.

– Кто-то. "Что-то" же не толкнул бы, – Ольга тоже была серьезная.

– Так! Давай ногу. Время.

... После массажа Максим обернул ногу своим свитером и они сели к костру.

... Утром Максим проснулся рано. Светало. Он тихонько выбрался из палатки. Было прохладно, но не было той сырости, которая могла предвещать дождь или что-то ещё с неба. Солнца ещё не было видно, но на облаках уже вырисовывался его яркий отпечаток.

Надев штормовку он пошел к седловине.

За последние три года он хорошо помнил этот день.

Три года назад он встречал его в роддоме.

Старушка–санитарка, сначала выгоняла его, потом сжалилась и сидела рассказывала ему про свою жизнь, угощая чаем с вареньем и говорила, что последнее время мужики уже не ночуют у роддома. Что и девки стали рожать не пойми как. Стали за два дня их предупреждать. Что, – чтой-то за роды такие, что за два дня знаешь. Что, – а вот раньше....

Два года назад он стоял и смотрел на стену на Тянь–Шане. С той стороны её была Ольгина группа. Они должны были встретиться на её гребне. Потом группа Максима должна была спуститься по той стороне, а группа Ольги по их.

Так они хотели отпраздновать год Динки.

Не встретились.

Ольги уже не было тогда, когда он ещё поднимался.

Рация не работала. Узнал только на гребне. Ребята говорили, что «скатился» по стене. Как остался жив тогда сам – никто тогда понять не мог. Запись о своем спуске он посмотрел только через полгода. Больше ни разу не смотрел. Страшно.

Максим сидел, курил, смотрел, как туман из распадка поднимался вверх, облизывая склоны.

...Прошлый год они с Динкой были у его стариков.

Горы. Все разные, – и все одинаковые.

Необъяснимо почему к горлу подступает что-то такое, что мешает говорить.

Он вырос в горах, и они никогда не казались ему чужими.

Где бы ни был он, он всегда находил горушку, забирался на неё сидел и смотрел.

Ему всегда казалось, что Земля приоткрывает какие-то завесы, за которыми всегда прячет что-то потаенное, скрытое от других людей. Он чувствовал свое единение с ней. Не было никаких сыновних чувств, был восторг и чувство единения с ней. Хотелось обнять её, прислониться к ней, как к другу.

Динка тогда первый раз «пошла в поход». С ночевкой. Они с отцом смотрели на неё, Максим видел, что каждый из них думает о своем, но тогда, на Урале, он опять понял и почувствовал это единение с ними.

Там на Урале они с Ольгой и познакомились.

«Тянет этих питерских...,» – вспомнил он слова Дмитрия.

Потом случайный его перевод в Питер, в головной институт.

Случайно приобретенная однокомнатная квартира.

Как все просто, случайно, – закономерно. Закономерно ли?

Динка осталась у родителей, – «дает дрозда там». Правда из деда-то не очень веревки повьешь. А вот бабушка! Та – да! Эта готова на все. «Единственная внучка среди этих башибузуков». Бантики, воротнички, гольфики, куклы, песенки....

Что те деды, что эти... Сегодня будет везде застолье...

– Чай готов, – услышал он за спиной.

Ольга стояла в его свитере и улыбалась. Он посмотрел на её ноги. На одной ноге был «сапог» на другой кроссовок.

– А давай ты тоже оденешь ботинок. И мы будем идти, как в «свадьбе в Малиновке» и петь. Сам говоришь, что никто не увидит. Не увидит и смеяться не кому будет, – Ольга улыбалась.

– Покажи, как шла, – Максим подбородком показал дорогу к костру.

Ольга развернулась и неуклюже пошла высоко поднимая «сапог».

– Максим, давай снимем эти палки. Они только мне мешают, – она показала на плотик, сев около костра.