Шекспир! Это имя снова и снова приходит мне на ум, и я повто

ряю его, ибо сам не знаю, каким образом картина Рембрандта

оказалась связанной в моем сознании с творениями Шекспира.

А девочка с лучезарной головкой, будто вся сотканная из света,

дитя солнца, фигура, от которой идут отсветы по всей картине;

эта девочка, будто вся усыпанная аметистами и изумрудами, с

привешенной к поясу курицей, маленькая еврейка, цветок Боге

мии, — разве не находим мы ее у Шекспира, в образе какой-

нибудь малютки Пердиты?

Некий господин, сидя перед картиной, старательно копиро

вал ее тушью; и я подумал, что это то же самое, что рисовать

солнце с помощью черной краски.

А дальше — «Синдики», картина сдержанная, суровая, сгу

сток живой жизни, — не знаешь, чему отдать предпочтение —

ей или «Ночному дозору». Если рассматривать ее со стороны

исполнения, как совершеннейший образец лепки из материала

жизни, — это, быть может, самое поразительное из всего, что

было создано Рембрандтом.

Нет, положительно, Рембрандт и еще Тинторетто (в «Стра

стях святого Марка») для нас — величайшие из художников,

которым художники литературные, вроде Рафаэля, и в под

метки не годятся. В скульптуре только две статуи показались

нам относящимися к божественному разряду прекрасного и

318

намного превосходящими все то, чем принято восхищаться в

лекциях по искусству и в руководствах по эстетике: «Неапо

литанская Психея» и «Мюнхенский фавн» *.

Амстердам, 11 сентября.

Для фантастической сказки: аллея попугаев в Зоологиче

ском саду. Эти разноцветные птицы с механическими голосами

могут оказаться заколдованными душами журналистов, без

конца повторявших одно и то же. <...>

Шестая галерея.

Рембрандт, «Бургомистр»: обтекающие мазки, серый кам

зол, красный плащ, перчатки слишком в манере Веласкеза.

«Молочница» Ван дер Меера. Поразительный мастер, выше

всех Терборхов и Метсю, хоть это и лучшие из маленьких гол

ландцев. Шарден в идеале — превосходное масло, сила, какой

Шарден не достигал никогда. Та же манера — широкие мазки,

сливающиеся в единое целое. Шероховатость краски на аксес

суарах. Неопределенная белесоватость фона мастерски ослаб

лена в полутонах. Легкие касания кисти. Почти та же система

мелких мазков, набегающих один на другой, масляная зерни

стость; густые синие и красные вкрапления в фактуру тела. —

Плетеная ивовая корзинка в глубине; зеленая скатерть на

столе; синее белье; сыр; кружка синего пористого песчаника,

красный кувшин, из которого женщина льет молоко, и другой

кувшин, в который она его наливает, — коричневато-красный.

Еще одна аналогия с Шарденом: Ван дер Меер тоже написал

кружевницу — у г-на Блокхейзена, в Роттердаме. — Жемчужно-

сероватый фон, как у Шардена; интенсивно красный цвет кув

шина.

«Улица в Дельфте»: только ему одному удалось из обыч

ного голландского кирпичного домика сделать как бы одухотво

ренный дагерротип. Здесь Ван дер Меер раскрывается нам как

предшественник Декана — его учитель, его предок, о чем тот,

быть может, и не подозревал.

Несомненно, в XIX столетии религия — это условность, но

совершенно такая же, как правосудие, без которого общество

не может существовать. Какой умный человек верит в право

судие? И, однако, кто внешне не относится к нему почти

тельно? < . . . >

319

28 сентября.

< . . . > Право же, нет более жалкого ремесла, чем это пресло

вутое искусство писателя. Мой издатель из «Либрери Нувель»

обанкротился. Мои «Литераторы» стоили мне около пятисот

франков. «Сестра Филомена» не принесет нам ни гроша. Это

уже лучше...

В сущности, единственное, что дает нам ощущение сча

стья, — это наша работа и порою вспышки распутства.

Что нам Цезарь, перешедший Рубикон? Вся эта древняя