Ее тень словно лежит здесь на мебели, на стенах, везде,— и не

вольно представляешь себе какое-нибудь похищение или встре

чу мужчины с любовницей. Почему бы это? Не знаю. <...>

Майнц.

Осматривая Майнцский собор (его хоры, выполненные в

столь очаровательно-неистовом стиле рококо, что скамьи ка-

316

жутся здесь застывшей деревянной зыбью), а затем церкви

святого Игнатия и блаженного Августина, где балюстрады орга

нов украшены амурчиками, словно это какой-нибудь театр мар

кизы Помпадур, я размышляю о судьбах католицизма, первона

чально столь сурового, столь нетерпимого ко всему чувствен

ному — и пришедшего в конце концов к тому сладострастному,

возбуждающему искусству, каким является искусство иезуитов.

Только и видишь вокруг что томных епископов с танцую

щей походкой Дюпре, смахивающих на жрецов древних вакха

налий; ангелов, протягивающих чашу со святыми дарами дви

жением амуров, натягивающих свой лук; святых мучеников,

откидывающихся на кресты, с видом скрипачей в экстазе. Све

товая игра свечей, расположенных за алтарем, — точь-в-точь

сияние вкруг раковины Венеры; религия, сошедшая с полотен

Корреджо и скомпонованная Новерром в виде усладительной

оперы о господе боге. Так и ждешь, что зазвучат флейты и фа

готы и под звуки этой музыки — самой чувственной, самой, если

можно так выразиться, щекочущей и пряной, красавец епископ

изящным жестом маркиза вытащит просфору из золотой коро

бочки, словно конфетку или понюшку испанского та

бака. <...>

Амстердам.

Вчера в вагоне железной дороги я смотрел на спящего

юношу напротив меня. Я наблюдал, как сочетается лежащий на

его лице солнечный луч с густой тенью, падающей от козырька

фуражки.

А сегодня, очутившись перед картиной Рембрандта, которую

принято называть «Ночной дозор», я обнаружил тот же самый

световой эффект. И подивился длящимся еще поныне спорам

о том, изобразил ли художник на своем полотне дневной свет

или ночное освещение. Я был просто поражен, вспоминая все то,

что говорилось и писалось о будто бы странном и неестествен

ном свете на этой картине. Я видел только полнокровный, горя

чий, живой солнечный луч, освещение в высшей степени логич

ное, рациональное, ясное. Но только — как почти всегда у Рем

брандта — здесь не ровный, рассеянный дневной свет, а пучок

солнечных лучей, падающих сверху и подсвечивающих персо

нажей сбоку.

Никогда еще не выходило из-под кисти художника подоб

ных человеческих фигур — они живут, они дышат, они трепе

щут при свете дня; их ожившие краски отражают и вместе с

тем испускают солнечные лучи; лицо, кожа отсвечивают; пора-

317

зительнейшая иллюзия достоверности: человек в солнечном

свете. А каким образом это сделано — непонятно. Способ запу

тан, невосстановим — таинственный, колдовской, непостижи

мый. Тело написано, головы моделированы, вырисованы так,

что кажутся выходящими из холста, — это достигнуто особым

наложением красок: словно расплавленная мозаика, множество

мелких мазков, образующих зернистость, дающих впечатление

плоти, трепещущей на солнце, какое-то чудесное утрамбовыва

ние краски ударами кисти, отчего луч дрожит на канве из ши

роких мазков.

Это солнце, это жизнь, это сама реальность. И вместе с тем

в картине есть дыхание фантазии, чарующая улыбка поэзии.

Например, эта мужская голова — в черной шляпе, справа, у

стены. А еще говорят, будто у Рембрандта нет благородных лиц!

И еще одна — в числе четырех, на втором плане, — голова в

высокой серой шляпе, с блуждающей улыбкой на губах, пои

стине изумительная — что-то вроде шекспировского полугаера-

полудворянина, странного героя комедии «Как вам это понра

вится», а рядом то ли карлик, то ли шут, нашептывающий ему

что-то на ухо, на манер комических наперсников Шекспира...