всеобщее падение нравственности, на постыдные явления на

шего века денег... И вот от зари до зари скрипит в его доме де

ревянная лесенка под ногами поднимающихся и спускающихся

по ней судейских, дельцов, всяческих воротил, нотариусов,

стряпчих, скупщиков недвижимости, которые являются сюда

предложить денежную сделку, ссуду под закладную, имение,

продающееся по дешевке... Деньги, сплошь деньги, проделываю

щие путь от шерстяного чулка, где хранил их крестьянин, до

этой вот лесенки. <...>

Прелестна в устах девицы на выданье фраза, сказанная Фе-

дорой * при сравнительной оценке соискателей ее руки: «Будь у

этого на сто су больше, я предпочла бы его!»

Париж, 11 июля.

Обедаю у Эдмонов после целого дня беготни по поводу «Се

стры Филомены». Шарль только что вернулся из Брюсселя, где

провел несколько дней с Гюго *. Он прибыл туда как раз в тот

день, когда Гюго поставил на последней странице своих «Отвер

женных» слово Конец: «Данте создал свой ад, пользуясь вымы

слом, я попытался создать ад, основываясь на действительно

сти». <...>

313

Бар-на-Сене, 12 июля.

< . . . > Вот важнейшее следствие 89 года: Париж стал все

общим центром. Он превращается, говоря железнодорожным

языком, в узловой пункт всех нажитых в провинции состояний.

Через двадцать лет в провинции не останется ни одного сына

разбогатевших родителей. < . . . >

Нельзя обменяться с крестьянином и двумя словами, чтобы

он тотчас же не стал жаловаться на неурожай. Это стало уже

привычкой и так вошло в плоть и кровь, что, когда давеча мой

кузен спросил какого-то крестьянина, как ближе всего пройти

в К..., тот ответил не задумываясь: «Ах, сударь, земля-то совсем

не родит!» <...>

Толкуют о падении нравов в Париже, но что сказать тогда

о провинции? И я имею в виду отнюдь не тайную, лицемерно

прикрытую безнравственность, а самую явную — ту, которой

призвано заниматься правосудие, которая подлежит суду при

сяжных или исправительной полиции.

Против здешнего мэра г-на Бурлона государственным про

курором было возбуждено судебное преследование по обвине

нию в убийстве — он укокошил одного крестьянина в кабинете

своего зятя-нотариуса, которому тот надоедал по поводу ка

ких-то денег. В самый разгар следствия пришло известие о на

граждении мэра орденом Почетного легиона, и дело тотчас же

было прекращено. Здешний банкир — это Гомбо — в прошлом

году был отдан под суд за ростовщичество — и оправдан. «Моя

честь восстановлена», — говорит он теперь. Брат врача Фонтена

недавно обвинялся в убийстве сторожа. Всюду, куда ни глянь, —

преступления, кражи, хищения банковых билетов и тому по

добные гнусности, предусмотренные Уголовным кодексом. Здесь

явственно чувствуется запах тюрьмы Клерво. <...>

Сегодня я вдоволь насмеялся в глубине души. Меня еще в

прошлом году поразило, с какой легкостью Леонид одолжил

одному из своих молодых родственников не то пять, не то шесть

тысяч — тот сожительствует с какой-то женщиной и ради нее

наделал долгов. Я не мог объяснить себе причину подобной

щедрости и все ждал, что рано или поздно она обнаружится —

должна же существовать какая-то причина. А сегодня кузина

мне говорит:

— Как ты думаешь, не добиваться ли нам для нашего сына

права на имя нашей бабки де Брез? Это было бы важно в связи

с его женитьбой и новым положением в обществе.

314

— Но ведь это имя уже носит ваш кузен. Нужно его согла

сие. — Да, но, понимаешь ли, младший де Брез тайком от отца

сделал заем у моего мужа. А мы ведь в курсе всех его похожде

ний с той женщиной. Он же как раз собирается просить руки

дочери одного здешнего нотариуса, — прекрасная партия, и дело

уже на мази. Но ему прекрасно известно, что ст оит нам только