Буань, в которых только в удается ощутить подлинный дух

XVIII века. Еще он сказал, что поскольку мы, благодаря на

шим занятиям, все время живем в прошлом столетии, наша

жизнь, в сущности, может считаться за две, и потому можно

сказать, что в общей сложности мы вдвоем уже прожили сто

шестьдесят лет!

Мы показали ему один рисунок девяноста третьего года:

«Остров любви в Бельвилле». Он сказал: «Это напоминает мне

историю знакомства Сальванди с Беранже». Некий англичанин,

поселившийся во Франции после Реставрации, часто давал зва

ные обеды. Жил он в Бельвилле. Однажды, получив приглаше

ние отобедать у него, Сальванди отправляется в Бельвилль и

сталкивается на крыльце с каким-то человеком, уже давно

тщетно звонящим у дверей. Оказывается, что оба они невнима

тельно прочитали адрес, указанный в пригласительном письме:

англичанин уже четыре месяца как перебрался в Пасси. Тогда

они решают пообедать хоть где-нибудь, и обедают вместе, так и

не будучи представлены друг другу. Сальванди недоумевает по

поводу своего сотрапезника: в нем есть что-то простонародное,

но вместе с тем чувствуется и нечто очень тонкое. В середине

обеда незнакомец вдруг заявляет: «А теперь я спою вам пе

сенку, чтобы на душе стало веселее». Человек этот был Бе

ранже, в то время еще не пользовавшийся такой славой. «Об

становка — как раз для встречи с Беранже!»

Мы высказываем сомнение, действительно ли так уж была

заслуженна слава Беранже. «Да, он был далек от нас... Но вот

подите же, один человек чуть ли не каждые две недели присы

лает мне из Батиньоля какое-нибудь стихотворение Беранже.

И видно при этом, что здесь у него, — он ударяет себя по лбу, —

есть определенная идея. Да, так уж ведется у нас во Фран

ции — полоса невезения, потом полоса везения... Но к Беранже

мы были слишком строги... Да, конечно, столбовая дорога его

поэзии — это заурядное, но на обочинах ее можно найти немало

изящного, немало высокого. Под грубой оболочкой таилось не

мало истинной поэзии. Ламартин как-то сказал о нем, что у него

были грубые руки. Неправда, руки у него бывали нежные».

325

И кажется, что здесь он затронут лично.

Разговор заходит о вольных выражениях и различных остро

тах, и он приводит фразу, сказанную г-жой д'Осмон после аре

ста герцогини Беррийской; когда г-жа д'Осмон стала всячески

ее честить, все возмутились: «Почему вы так жестоки?» — а

г-жа д'Осмон отвечала: «Она наставляла нам рога!»

О Флобере: «Нельзя так медлить... Иначе запоздаешь для

своего времени... Куда ни шло еще, когда речь идет о творениях

Вергилия... И потом, знаете, то, что Флобер сейчас пишет, все

равно собьется на «Мучеников» Шатобриана. После «Госпожи

Бовари» ему следовало писать произведения из современной

жизни. И тогда имя его осталось бы в литературе, и оно участ

вовало бы в битве, в той великой битве, которую ведет сейчас

роман. А теперь мне пришлось сделать полем боя «Фанни» *,

территорию гораздо менее подходящую для этой цели».

Рассказывает, какую досаду вызывает у него необходимость

постоянно перескакивать с темы на тему, из одного столетия в

другое. «Не успеваешь даже никого как следует полюбить. Нет

возможности кем-либо увлечься... Это так надоедает: чув

ствуешь себя как лошадь, которой разрывают губы мундшту

ком, заставляя поворачивать то налево, то направо!» И он изо

бражает, как лошадь кусает удила.

Затем мы говорим о том, какие огромные барыши приносят

театральные пьесы. «Сами посудите, вот я сейчас законтракто

ван на три года, если только не случится что-либо непредви

денное... Так вот, сумма моего заработка за эти три года будет

равняться той, которую приносит одна пьеса, поставленная на

сцене, даже если она не пользуется успехом... Жанр стихотвор

ной комедии, я считаю, отжил свой век — либо вы пишете