Шрифт:
дверью суда, на ступеньках лестницы.
Он весьма неглуп, может блеснуть остроумием, даже красно
речием. Как-то раз, смеха ради, он сам защищал свое дело в
нансийском суде, у него оказались все данные хорошего адво
ката. Невероятный говорун — способен без передышки прого
ворить шесть, восемь, двенадцать часов подряд, и при этом
восхитительно, изумительно, поразительно. Иногда это грани
чит уже с безумием, — вероятно, приступ такого безумия был
у Георга III *, когда он, ни на минуту не останавливаясь и не
умолкая, проделал переход, длившийся семьдесят два часа. Он
полон бешеной энергии, мысли переполняют его, он извергает
из себя нескончаемые потоки слов; порою, через полгода такой
неустанной, кипучей работы мозга, старик сваливается и вы
нужден другие полгода не вставать с постели.
У него мания копать ямы для погреба у всех своих знако
мых — за это он требует только, чтобы его кормили. — Он может
пригласить к себе на завтрак гостей и явиться домой в шесть
часов вечера, потому что у его друга пропала собака и он по
могал ее искать. — Как-то он встречает мою кузину и вдруг
замечает у нее на лбу багровую шишку. «Не двигайтесь мину
точку, — кричит он и внезапно приставляет что-то к ее лбу, —
сейчас я пущу вам кровь». Порой на него находят приступы
381
благочестия; тогда он сам служит обедню в своей повозке, а
слуга провозглашает: «Господи помилуй!» Однажды ему за
чем-то понадобился префект, он явился к нему в блузе:
«Сударь, вы видите перед собой мельника, но отнюдь не Мель
ника Сан-Суси...» *
Как-то моя кузина встретила его в Бар-на-Сене, он был
буквально вне себя. «Что с вами, господин де Ландриан?» —
«Я опозорен, дочь выходит замуж!» — «Ну, и что же?» — «По
думайте, ведь она из рода Ландрианов!» — «Да за кого она вы
ходит?» — «За этого... как его... господина... Сальера, Сейера...
словом, за богача! Я, маркиз де Ландриан, должен породниться
с каким-то Сальером... У него не то два, не то три миллиона,
толком даже не знаю... Деньги эти, конечно, ворованные. Разве
я могу уважать такого зятя... Какой позор!» Спустя год кузина
встретила его идущим на крестины внука к той самой дочери,
которую богатый банкир Сейер взял за красоту себе в жены.
«Вот иду к этому Сейеру, но мне совестно его слуг... Ни за что
не остановлюсь в его доме!» — «Но где же вы собираетесь ноче
вать?» — «У его привратника». < . . . >
Здесь стоит пехотинский полк. Сегодня я видел, как один
пиупиу нес через улицу ребенка. Это было прелестное зрелище.
Что-то есть во французском солдате от няньки и от матери.
Круасси, 28 сентября.
<...> Кончил читать «Отверженных». Немного напоминает
воскресный день в Шотландии. Солнце, трава, веселье; потом
вдруг появляется некий господин со складной кафедрой, уста
навливает ее, и начинается проповедь о космических атомах,
социализме, прогрессе, теологии — тучи и буря!
В его портрете Луи-Филиппа не хватает только одного опре
деления, которое сразу же сделало бы все ясным: «Генрих IV
и Робер Макэр». <...>
Париж, 4 октября.
Право, если ты уже немного знаешь жизнь, нет ничего инте
реснее, чем наблюдать, как Провидение — этот безжалостный
истязатель — с каждым днем все больше привязывает нас к
жизни с помощью разных пустяков; вот и сегодня, после вче
рашнего мучительного приступа безотчетной тоски, оно отвле
кает нас: мы чистим наши люстры, наши безделушки; мы ра
дуемся тому, что отыскался наш Фальконе, * потом, вечером,
382
нас радует обед, бутылка доброго вина — почти настоящего
бордо; все это — тончайшие ниточки, с помощью которых бог
снова привязывает нас к жизни.
8 октября.
<...> В Флобере убежденность сочетается с краснобайством.
У него есть идеи, действительно ему присущие, есть идеи вы