платки и косынки лиловые, у служительниц — красные. На

стене за спиной у монахини — большая таблица: три колонки

с именами арестанток, над каждой из колонок обозначен вид

работы: «Вышивка по канве», «Домашнее шитье», «Вышивка

гладью».

А там, за окнами, плывет воздух, смеется небо. Там деревья,

там воля, там простор.

Мы проходим мимо арестанток; каждая кажется погружен

ной в свою работу, некоторые низко склонились над нею. Лица

непроницаемы. Эти женщины словно отгорожены от нас стеной.

Бесстрастные, замкнутые, сосредоточенные, но что-то подска

зывает, что это только маска. Большинство выглядят здоро

выми, у них пухлые физиономии, неплохой цвет лица, разве

только чуть-чуть желтоватый, — это здоровье затворниц; некото

рые излишне полны. Не то монахини, не то выздоравливающие

в какой-нибудь больнице. У них упрямые лбы, за которыми уга

дываешь ожесточенность простолюдинок, мужицкую озлоблен

ность. Но все это как бы подавлено, усмирено отупляющей, ни

велирующей совместной жизнью. Ни одного своеобразного или

привлекательного лица. Низменная, угрюмая, простонародная

масса. Грубые физиономии, невыразительные глаза. Но чувст

вуется, что женщины замкнулись в себе. Что-то в них притаи

лось. Под этими непроницаемыми чертами — кровоточащие

раны еще живых, жгучих страстей. И если вдруг обернешься,

увидишь, как медленно поднимаются глаза и смотрят тебе вслед.

В спину тебе впиваются сотни любопытных женских взглядов.

386

И глаза уже не опускаются — они провожают тебя до самой

двери. Почти у всех красивые, холеные руки.

Самое страшное в этих помещениях, в этой тюрьме, во всем,

что я видел здесь, — это пытка, изобретенная нынешней пени

тенциарной системой, пытка филантропическая и моральная,

далеко превосходящая по своей жестокости пытку физическую;

только она не вызывает ни протестов, ни возмущения, она ни

кого не волнует, потому что наказуемых никто и пальцем не

тронет, потому что здесь нет ни крови, ни криков боли, потому

что пытка эта бескровная: она не калечит тело, а только ковер

кает душу, убивает разум. «Правда, некоторые сходят с ума, и

таких каждый год бывает немало», — с улыбкой сказал мне

супрефект. Эта пытка — молчание! *

Чудовищно! Правосудие не имеет права прибегать к таким

мерам. Пусть убивает убийцу, пусть отдает преступника в руки

палача; но лучше уж вырвать у человека язык, чем запретить

ему говорить! Заткнуть ему рот кляпом молчания — это все

равно что отнять у него воздух, свет. Представить себе только:

тысяча двести живых женщин, существующих бок о бок друг

с другом — и замурованных в молчание! Только пресловутый

Прогресс мог до этого додуматься. В действиях правосудия есть

равнодушная жестокость, в которой оно превосходит де Сада.

Взять хотя бы эту пытку.

Начальник тюрьмы, сменивший к тому времени инспектора,

нервический, желчный субъект с головой щелкунчика, продол

жал знакомить меня с тем, как хорошо содержатся помещения,

как хорошо поставлено дело, обращая мое внимание на прекрас

ные вышивки, выполненные арестантками (и правда — чудес

ные!), показывал их спальни, их узкие тюфячки на деревянных

козлах, грубые серые одеяла, застиранные простыни, белый

ночной чепец и коричневый урыльник, засунутый прямо под

матрац вместе со щеточкой, которой его моют. Между крова

тями всю ночь ходят монахини, это не считая других дежурных.

Открывая камеру, где происходят субботние судилища, на

чальник тюрьмы объясняет, что по отношению к арестанткам

нужны серьезные меры предосторожности. По его мнению, мол

чание превосходный способ укреплять нравственность: «Если

дать им говорить друг с другом, они вконец развратятся, ведь

и так на какие только хитрости они не пускаются, вплоть до

того, что одна, например, додумалась разрезать казенными нож

ницами на отдельные буквы «Отче наш» и «Деву Марию» из