своего молитвенника и сшить из этих букв письмо соседке са

мого непристойного содержания...» При этих словах я вспомнил,

25*

387

что есть ведь еще и эта — страшная! — сторона. Я подумал о

всяких противоестественных склонностях, неизбежно зарож

дающихся и расцветающих в подобных условиях; о необуздан

ной страсти, о вспышках ревности, из-за которых ночью жен

щины встают, бросаются на спящую рядом сотоварку и жестоко

избивают ее своими урыльниками — единственным доступным

здесь оружием. О лесбийской любви, этой неизменной спутнице

женских общежитий, да еще в условиях тюрьмы, о неистовой

чувственности каторжников, — целый день томит их единствен

ная мысль, волнуя кровь, волнуя душу.

Но вдруг одна фраза, сказанная начальником тюрьмы, —

одна из тех фраз, которые внезапно освещают все ужасающей

вспышкой молнии, — вернула мою мысль к этой пытке молча

нием. Оказывается, молчание в конце концов вызывает

у несчастных женщин болезни гортани, языка, и, чтобы избе

жать этого, их заставляют петь в церковном хоре. Итак, они

вынуждены славить господа, чтобы у них вовсе не отнялся

язык.

И словно для того, чтобы еще глубже погрузить нас в эту

бездну унижения и страданий, нам предложили посмотреть са

пожные мастерские, где работают те, кого считают здесь буй

ными. Ко всем прочим испытаниям здесь присоединяется еще

старость — старость, впадающая в детство. Упадок личности отя

гощается умопомешательством. В голове этих женщин постоянно

мерцает мысль о совершенном преступлении. Сознание слабеет.

Здесь есть свои сибиллы, свои мегеры. Полупарализованные

пальцы, тугая сообразительность, детские страхи; движения

души инстинктивны, — так движется тело во время ночных кош

маров; навязчивые идеи. В то время как мы проходили по залу,

одна старуха вскочила вдруг со своего места и, ударив кулаком

соседку, которая пыталась удержать ее, бросилась к начальнику

тюрьмы, умоляя выслушать ее, и тут же стала излагать свою

жалобу певучим, взволнованным, каким-то горестно-покорным

голосом, — голосом вдохновенной актрисы, изображающей отчая

ние и мольбу. Несчастная старуха, в прошлом — повивальная

бабка, приговоренная за производство выкидыша, все повто

ряла с красноречием мономана, что страдает за чужую вину.

Наконец ее душераздирающий голос умолк. Волнение, возник

шее было в зале среди этих легко возбудимых созданий,

затихло.

Еще одна дверь отворилась перед нами; на пороге нас встре

тила монахиня; и вместе с ней мы поднялись наверх. В ком

нате стояло несколько горшков с цветами: это был лазарет. На

388

одной кровати лежала молодая женщина в позе дочери Тинто-

ретто на картине Конье *, — неподвижно, запрокинув голову.

Двигались одни ее глаза. Она умирала: болезнь спинного мозга,

вот уже неделя как она совершенно недвижима. Другая аре

стантка, госпитальная служительница, стояла у ее изголовья,

словно Тюрьма, стерегущая Смерть...

— На сто больных умирает лишь четверо, — с победонос

ным видом сказал мне инспектор.

В глубине комнаты лежала старая женщина, опершись лок

тем на койку и повернувшись спиной к свету. Она была погру

жена в свои мысли. Ее напоминавшее маску лицо, больничный

халат, ниспадающий складками, словно античный хитон, при

давали ей какое-то сходство с гудоновской статуей Вольтера:

она была похожа на Вольтера в аду. Мы спросили ее, чем она

больна. В ответ она заплакала...

— Разве здесь, в лазарете, им тоже запрещают разговари

вать? — спросил я начальника тюрьмы.

— Ну, здесь, вы понимаете, мы вынуждены быть менее

строгими.

И я понял, что здесь заключенным, очевидно, не возбра

няется произнести несколько слов перед тем, как испустить

дух, что им дозволено нарушать молчание в минуты агонии.

Вероятно, им разрешается сказать: «Я умираю...»

Еще одна — кожа ее белизной напоминает бумагу, голубо

ватые белки глаз, под глазами — коричневые круги.