ния слов, пленявшие мир в далекие времена его детства, должны

пленять нас так же сильно, так же глубоко, как пленяли какое-

нибудь пастушеское племя, поклонявшееся многим богам, — и

это после Христа, Людовика XV, Робеспьера и Ригольбош?

Право, верить, что это так, или хотя бы так, утверждать может

лишь тот, кто от этого кормится! Впрочем, толпа тоже склонна

верить в вечно прекрасное: это освобождает ее от необходимо

сти иметь вкус...

16 ноября.

< . . . > Человек, не понимающий, что Лабрюйер — лучший пи

сатель всех времен, никогда не станет писателем.

Академия, конкурсы, премии, награды — нет ничего более

нелепого, чем это старание поддерживать и поощрять литера

туру и искусства: нельзя выращивать гениев так же, как нельзя

выращивать на грядках трюфели.

В картинах Шардена * всегда присутствует мысль — и она

в них чувствуется. Он пережил то, что изображает, в нем есть

искренняя убежденность. Отсюда и особое его очарование, стой

кое, непреходящее. У Доре совсем иное, у того все не всерьез.

И его человеческие фигуры, и неистовые сцены, и устрашаю

щие мускулы, и пейзажи, и эти сосны, и темный фон, и готика,

и новизна — все не всерьез. Это погубит его.

19 ноября.

< . . . > Великолепная деталь: после битвы при Исли * стервят

ники совершенно опьянели, нажравшись человеческих глаз —

одних только глаз, — сами трупы еще не успели достаточно

сгнить, чтобы служить им пищей. И вот птицы ковыляли среди

мертвых, спотыкаясь, падая, — совсем как пьяницы. <...>

391

Автограф Жюля де Гонкур

Воскресенье, 23 ноября.

На днях у меня был Банвиль; он приходил советоваться от

носительно одного портрета XVII века — портрет прескверный,

до того выцветший, будто время целых два столетия топталось

по нему тяжелыми сапогами водоноса.

Все так же беден и грустен, как это и полагается лириче

скому поэту. Болен, у него астма, — но по-прежнему очарова

тельный собеседник. Удивительное умение: тут же, болтая

с вами, набросать чей-нибудь силуэт, нарисовать человеческий

тип, подметить смешное. <...>

1 декабря.

Были с визитом у Сент-Бева, чтобы выразить ему благо

дарность за статью о нашей «Женщине в XVIII веке» *, по

явившуюся нынче утром в «Конститюсьоннель». Он живет на

улице Монпарнас.

Дверь — вернее, дверцу — отворила домоправительница,

особа лет сорока, с манерами гувернантки из хорошего дома.

Сначала она проводила нас в гостиную на первом этаже — гра

натовые обои, мебель в так называемом стиле Людовика XV,

обитая красным бархатом, — холодная, голая, буржуазно-баналь-

ная комната, весьма похожая на гостиную дома терпимости в

каком-нибудь провинциальном городишке. Тусклый свет еле

проникает сюда из узкого палисадника, отделяющего дом от

высокой стены, сквозь окна, затянутые сплетениями виноград

ной лозы без единого листика на чахлых почерневших побегах.

Отсюда поднимаемся по узкой внутренней лестнице в его

спальню, как раз над гостиной. Первое, что бросается в глаза

при входе, — кровать без полога, покрытая периной; прямо на

против два окна без занавесок; слева два книжных шкафа крас

ного дерева, набитые книгами, переплетенными по моде времен

Реставрации, с тисненым орнаментом на корешках, в готиче

ском вкусе Клотильды де Сюрвиль. Посреди комнаты — стол,

заваленный книгами; везде — в углах, у шкафов, повсюду груды

книг и брошюр; все это навалено, нагромождено, беспорядочно

разбросано, словно при переезде на другую квартиру; кажется,