Шрифт:
шими или маленькими салонами прошлого: здесь уже XIX век
в чистом виде. Принцесса — настоящая современная женщина,
артистическая натура, а это совсем не тот тип, что виртуозка
XVIII века. Разница огромная: там была прелесть женствен
ности и ума, здесь подкупающее вас стремление быть чистосер
дечной, доброжелательной, близкой к вашей среде, — в раз
говоре с вами она не боится употребить словцо из жаргона
художников, говорит все, что ей только придет на ум.
В этот раз принцесса понравилась мне несравненно больше,
нежели в первый. Она чувствует себя равной среди мужчин.
Она доверчива, откровенна — и благодаря этому сильно выигры
вает. Горько сетует на то, как понизился умственный уровень
современной женщины по сравнению с теми, которых мы рисуем
в своей книге, жалуется, что не может найти женщины, которая
проявила бы интерес к искусству, литературным событиям и
пусть не по-мужски, но почувствовала бы влечение к чему-
нибудь высокому или редкостному, — передаю то, что она гово
рила, своими словами. Она рада была бы принимать у себя
395
всех умных женщин нашего времени: «Ну, хотя бы мадемуазель
Рашель, боже мой, с какой радостью я принимала бы ее! Ведь
среди женщин, которых я принимаю, с которыми приходится
встречаться, ни с одною нельзя по-настоящему поговорить.
Войди сейчас кто-нибудь из женщин, я вынуждена была бы не
медленно переменить разговор, — да вы сами сегодня убедитесь...
А госпожу Санд я готова пригласить в любое время».
— С ней умрешь со скуки, — говорит Ньеверкерк.
В принцессе чувствуется большая благожелательность,
искреннее стремление быть в курсе всего, и притом в разных
областях; без тени предрассудков, даже с каким-то удоволь
ствием она говорит то, что не принято в ее среде; изо всех сил
старается окружить себя художниками и писателями, не очень
их понимает, но немного доверяет и верит на слово, что их
следует почитать. Но в наше время большего нельзя и тре
бовать. <...>
Воскресенье, 14 декабря.
<...> В современном обществе, в нынешних салонах искус
ство беседы окончательно выродилось. Она растекается теперь
на отдельные разговоры, как река на ручейки. Почему? Потому
что в салонах не стало равенства. Важная особа не снизойдет
до беседы с человеком маленьким, министр не станет разгова
ривать с господином без орденов, знаменитость — с личностью
безвестной. Прежде каждый, кто был принят в салоне, свободно
заговаривал с любым, кто окажется рядом. Ныне салон — это
пестрая толпа, где каждый разыскивает своих.
Человеку свойственно сожалеть о прошлом. И ничто не
говорит яснее о характере и, в особенности, о складе ума чело
века мыслящего, чем эти сожаления, это томление по прош
лому, эта устремленность духовного взора в минувшие вре
мена, эта тоска по утраченному раю, представление о котором,
в зависимости от темперамента человека, связывается с той или
иной исторической эпохой.
Флобер, тот тоскует по грубому варварству, по господству
силы, по нагому телу, покрытому грубой татуировкой и обвешан
ному стеклянными побрякушками, по жестоким, первобытным
инстинктам, по битвам, по кровавым потрясениям, по временам
героическим и диким.
Сен-Виктор кажется изгнанником из Древней Греции. Он
томится по ее городам, где было больше статуй, нежели граждан.
XIX век кажется ему глухой провинцией, отстоящей далеко-
396
далеко от Афин. Ему не хватает Фидия, и неба Ионии, и фило
софов.
А мы — нас словно переехали колеса Революции. Порой,
когда мы пристально всматриваемся в самих себя, мы кажемся
себе эмигрантами из XVIII столетия. Мы как бы выходцы из
этого пленительно-изысканного века с его тончайшим вкусом,
с его безудержным остроумием и восхитительной развращен