с собой. Чувствуется в этом нечто провинциальное. Все равно

что отправиться на Восток ради того, чтобы удивить руанцев.

Я определил бы Флобера двумя словами: гениальный... провин

циал. < . . . >

ГОД 1 8 6 3

3 января.

У Маньи *. — Книги, которые мы пишем, жанр, в котором мы

работаем, все это, видимо, произвело на Сент-Бева боль

шое впечатление. Та атмосфера искусства, в которой мы жи

вем, смущает его, тревожит, влечет. Он достаточно умен, чтобы

понять, сколькими новыми красками способны обогатить рома

ниста и историка эти, доселе неизвестные в истории элемен

ты — и он желает быть в курсе дел. Он осторожно задает во

просы, пытается подбить на разговор, просит снисхождения к

его опубликованной в понедельник статье о братьях Ленен. Он

так мало знает, но рад был бы знать побольше... < . . . >

4 января.

<...> Просмотрел восемьдесят листов «Испанской войны»

Гойи. Кошмары войны. Особенно страшен один лист — он оста

ется в памяти, подобно жуткому видению, примерещившемуся

лунной ночью где-нибудь в темном лесу; изображен человек,

насаженный на сук дерева — совершенно голый, окровавлен

ный, с ногами, сведенными судорогой страдания. Агония пыт

ки лицо, искаженное непереносимой мукой, волосы дыбом;

одна рука отрезана по плечо, словно отломана рука у статуи.

Да еще рты, отверзтые в предсмертном вздохе, умирающие,

которые изрыгают кровавую рвоту на рядом лежащие трупы;

Испания... в виде нищего, чьи ноги под колесами лазаретной

тележки!

Ужасы — вот стихия Испании. Даже здесь, в творениях по

следнего ее великого художника — неумолимость инквизитора.

399

Каждый офорт испепеляет врага, предвосхищая суд потомства,

подобно тому как инквизиция сжигала еретика, прежде чем он

станет добычей адского пламени.

Обрие, который играет и теряет на бирже, рисует нам бир

жевиков как самых отъявленных грубиянов, каких видел когда-

либо свет. В них нет даже простой душевной широты: уж

от них не жди дружеской услуги! Никогда не посоветуют вы

годного дельца, не подскажут, как получше поместить капитал.

Деньги для них — нечто принадлежащее по праву только им

одним. Все они эгоисты, мужланы, хамы, взять хотя бы того,

которого прозвали «сто су в пристежном воротничке». Неко

торые из них заведомо, открыто ненавидят литературу и лите

раторов. < . . . >

11 января.

<...> Флобер рассказывает нам, как мальчиком он читал

книги, теребя себе волосы и прикусив язык, и до того углуб

лялся в чтение, что, случалось, вдруг сваливался на пол. Од

нажды, упав, порезал себе нос о стекло книжного шкафа.

У него в гостях молодой студент-медик, Пуше, который

очень интересуется татуировкой и рассказывает нам о всевоз

можных ее видах. Например, у одного каторжника на лбу была

татуировка печатными буквами: «Не везет», у другого — на

обеих ляжках по Голгофе, а у одной девки на животе — «Сво

бода, Равенство и Братство».

Черты вашего лица еще не передают вашего облика. Пере

смотрите чьи-нибудь фотографии, ни одна из них не похожа

на другую. < . . . >

12 января.

<...> Ах, какой успех мог бы иметь честолюбивый поли

тик, стоило бы ему только провозгласить такую точку зрения:

абсолютное равенство для всех перед лицом Церкви и Мэрии

при трех величайших событиях в жизни человека: рождении,

венчании и смерти. Равенство и бесплатность. Чудовищно, что

наряду с равенством перед законом, существующим если не на

практике, то хотя бы формально, и всюду объявленным, царит

400

самое чудовищное неравенство перед лицом бога. В церкви

должно быть одинаковое для всех крещение, одинаковое венча

ние и одинаковое погребение.

Какая в нас странная смесь аристократических вкусов и