лось обоими братьями как своего рода общественная миссия, требую

щая подвижнического упорства. Эдмон Гонкур и в старости, несмотря

на недуги, не позволял себе надолго забрасывать «Дневник», уподобляя

себя путешественникам, исследователям, которые и среди льдов и

в тропических джунглях продолжают вести запись своих наблюдений.

Он верил, что в будущем оценят «исключительную правдивость и жи

вость картин», содержащихся в «Дневнике». Работая над подготовкой

«Дневника» к печати, Гонкур менял целые фразы, кое-что дописывал,

кое-что смягчал (в частности, политические суждения), но при этом

старался никак не нарушить у читателя впечатления, что все записи сде

ланы «по горячим следам» событий.

Трудным обстоятельством оказалось то, что гонкуровская «правда»

о современниках, о многих известных всей Франции людях, иногда при

обретала чересчур откровенный характер: читающей публике препод

носились их высказывания в частных беседах, отнюдь не всегда проду

манные, признания, порой относящиеся к личной жизни, описание их

вкусов, привычек, манеры поведения, внешности и т. д. Теперь, по про-

2*

19

шествии десятилетий, сведения такого рода ценны как исторические

свидетельства. Современным Эдмону Гонкуру читателям «Дневника»

тоже было весьма любопытно узнать поближе известных литераторов,

критиков, художников, свести с ними как бы интимное знакомство.

Однако далеко не все одобряли стремление Гонкуров рассказывать о жи

вых или только недавно скончавшихся людях многое такое, что сами

эти люди едва ли захотели бы сделать достоянием общественности. Осо

бенное неудовольствие вызывал «Дневник» у тех его читателей, которые

находили в нем свои портреты и высказывания, — по крайней мере,

у некоторых из них.

Публикация каждого тома была связана для Гонкура с неприятно

стями. Уже первый том вызвал раздраженное письмо известного критика

и литературоведа Ипполита Тэна, который требовал оставить его в покое.

После четвертого тома обиделся историк и философ Эрнест Ренан, о чьих

«антипатриотических» высказываниях во время франко-прусской войны

сообщил Гонкур. Ренан опубликовал в прессе опровержение, заявив,

что Гонкур исказил его слова и мысли. Гонкур также печатно, и притом

в язвительном тоне, возразил Ренану. Атмосфера недовольства сгуща

лась. Почта приносила Гонкуру бранные письма, нередко анонимные.

Пресса отзывалась о «Дневнике» неодобрительно. Критик газеты «Фи

гаро», нащупав слабое место Гонкуров, упрекал их в «отсутствии син

теза». Но упрекать в этом Гонкуров было бесполезно, ибо они ставили

перед собой совсем другую задачу. В очередной дневниковой записи

Э. Гонкур, возражая критику «Фигаро», определял себя как «художника,

который ищет не общей правды, а правды мгновения». Он отмечал, что

все же приближается порой к этой «общей правде», но лишь тогда, когда

«длительные отношения с каким-либо человеком позволяют ему связать

воедино разрозненные частицы правды мгновения» (21 декабря

1887 года). Стоит принять во внимание эту оговорку при оценке «Днев¬

ника» в целом.

После выхода в свет пятого тома Гонкур почувствовал необходи

мость успокоить публику. В предисловии к шестому тому он заявил,

что с этих пор читатель будет находить в «Дневнике» только «прият

ную правду» и лишь через двадцать лет после смерти автора узнает

«другую правду, которая будет полной правдой». Кроме того, Гонкур

отмечал обвинения в «нескромности», ссылаясь на то, что в «Дневнике»

сообщаются не факты из частной жизни современников, а лишь мысли

их и суждения. Гонкур напоминал о подзаголовке, которым он снабдил

издание «Дневника»: «Записки о литературной жизни». Тем не менее

инциденты повторялись и после выпуска следующих томов.

Согласно завещанию Эдмона, полная рукопись «Дневника» после его

смерти должна была быть опечатана и помещена на хранение к нота

риусу, а по прошествии двадцати лет — передана в рукописное отделе20