О, конечно, в этом все дело!

И так она болтала больше часа, без всякой логики, с вы

ражением лица, совсем не соответствовавшим тому, что она го

ворила, бойко перескакивая с одной мысли на другую, мешая

самые разнообразные поверхностные чувства светской жен

щины с верой в хиромантию и в вертящиеся столы, с суеве

риями, присущими кокотке.

23 июля.

Теперь появилось множество хоров * и хористов. Пиво и му

зыка — два ужасных предмета немецкого экспорта, от которых

Франция тупеет. Мужчины в сюртуках, одетые, как разряжен

ные мастеровые, словно возвращаются с похорон Мейербера на

Монпарнасском кладбище. Все это похоже на оперу в исполне

нии минзингов, на какие-то академии проходимцев. Я как

будто переношусь на праздник времен сорок восьмого года или

вижу Францию через сто лет, и наш народ с его излюбленными

аксессуарами — со знаменем, сделанным из хоругви, и с чем-то

вроде орденской ленточки в петлице. Для меня в этих хорах

есть что-то пугающее, какая-то угроза: это Июньские дни му

зыки.

За табльдотом судейские весело болтают о вещах, относя

щихся к их профессии. Я словно слышу, как палач точит свое

лезвие. < . . . >

504

В романе, таком, как мы его понимаем, точное описание ве

щей и мест не служит самоцелью. Оно — только способ перене

сти читателя в некую среду, подходящую для душевного состоя

ния, которое должно быть вызвано этими вещами и этим ме

стом. < . . . >

Париж, август.

Все наблюдатели грустны. Вполне понятно: они видят, как

живут другие и как живут они сами. В жизни они не актеры,

а свидетели. Они никогда не берут из окружающего ничего та

кого, что их опьяняло бы. Их нормальное состояние — мелан

холическая безмятежность.

Сен-Гратьен, 7 августа.

Принцесса, которая написала нам, что при чтении «Жер-

мини» ее стошнило, отзывает нас в сторонку. Она хочет знать,

хочет понять, ее бесконечно интригует, как это возможно, чтобы

такие люди, как мы, писали подобные книги. Она клянется

всеми святыми, — эта служанка нисколько ее не интересует, но,

читая нашу книгу, она возмущается тем, что сама она обречена

любить точно таким же образом, как и эти несчастные.

Среда, 16 августа.

К завтраку приезжают супруги Бенедетти и врач принца

Жерома, недавно срезавший принцессе маленькую бородавку на

веке. Беседуем о здоровье; кто-то делает принцессе комплимент

по поводу того, что она всегда хорошо себя чувствует, и она

говорит на это: «О да, правда, я никогда ничем не болела, кроме

скарлатины. Я ничего не знаю, ни пиявок, ни компрессов. Знаю

только касторовое масло и пюльнскую воду».

В омнибусе, который довозит нас до Саннуа, мы обсуждаем

проведенные здесь три дня. Мы говорим о принцессе. Нам ка

жется, что людей такого высокого ранга судят слишком строго

и что представительницы буржуазии редко ведут себя с такой

простотой и любезностью. Мы вспоминаем, что принцесса вни

мательнее к людям, которых она приглашает к себе, и более

тонко разбирается в них, чем почти все знакомые нам светские

женщины. Мы говорим о свободе ее обращения, о ее внимании

к каждому, о ее очаровательных резкостях, о ее страстной, яр

кой речи, о ее артистическом откровенном языке, о том, как она

рубит сплеча, о ее мужественности и вместе с тем о ее милых

женских черточках, об этом сочетании недостатков и досто

инств, носящих печать нашего времени, таких новых и неожи-

505

данных в представительнице царствующей фамилии и превра

щающих ее в любопытный тип принцессы XIX века: что-то

вроде Маргариты Наваррской, воплотившейся в родственнице

Наполеона.

Бывают авторы такие же антипатичные, как люди. Когда

вы их читаете, они не нравятся вам так, как будто вы их ви

дите. <...>

Пятница, 18 августа.