В составе нашего поезда есть вагон с отгороженным поме

щением — ставни, выкрашенные под дерево, закрыты, и только

вверху оставлены три просвета для вентиляции. Вагон этот чер

ный, весь же поезд коричневато-красный, с желтыми колесами.

На двери вагона белыми буквами написано: «Министерство

внутренних дел», а на кузове: «Тюремная служба». Туда са

жали женщин, которые плакали, утираясь клетчатыми плат

ками. И птицы, сидевшие на крыше вагона, поспешно улетели.

10 ноября.

Наконец-то мы, сидя за столом возле суфлера, следим за тем,

как на сцене репетируют. Во время первой репетиции нам опять

пришлось пережить ужасную минуту. В момент выхода Де

лоне его не оказалось на месте. Его позвали, и наконец он

явился.

Нас особенно поражает то, о чем нам говорил Тьерри: круп

ные актеры долго мямлят, прежде чем начнут понимать, вос

принимать, выражать. Вначале они репетируют, декламируют

словно немного по-детски. Чувствуется, как велика их потреб

ность в том, чтобы их натаскивали, учили! Жесты не удаются

им, в интонациях нет уверенности. Они ежеминутно делают со

вершенно обратное тому, что вы написали. И вам кажется, что

они так медленно усваивают внешние и внутренние черты ва

шего персонажа!

Впрочем, это не относится к г-же Плесси. У нее одной по-

настоящему литературный ум. Она сразу все понимает и под

хватывает на лету. Она немедленно прониклась всем, что вло

жено наблюдением, чувством, страстной правдивостью в роль

г-жи Марешаль. Она заметила все места, где выражено самое

сокровенное, и сказала: «Просто удивительно, как это муж

чины могут вызнать такое о нас, женщинах?» И она понимает

все так живо, что воплощение у нее происходит мгновенно, им

провизированное, всегда умное, иногда прямо-таки божествен

ное.

33 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

513

15 ноября.

В последние дни, едва лишь я разверну любую записку,

как сразу же нахожу выражения симпатии какого-нибудь жур

налиста, мелкого или крупного, из тех, кого я считал своими

врагами, но кого теперь обезоружили мои успехи. Такие письма

вызывают во мне лишь великое презрение к этой шлюхе-извест-

ности: мы столько времени мучились, стараясь взять ее силой,

а она вдруг сама начинает расточать нам свои низкие, продаж

ные ласки.

16 ноября.

После репетиций на этой высокой сцене создается такое впе

чатление, что дома потолки у нас низкие, и сон — досадная по

меха. Ночь кажется пустой и выводит из терпения, — время

тянется бесконечно, если чего-нибудь ждешь. Мы теперь живем

только нашей премьерой.

17 ноября.

< . . . > Мне говорили, да я и сам вижу, что нельзя быть

слишком податливым с актерами. В театре все готовы сесть

автору на голову и уродовать его пьесу. Податливый автор

в конце концов стал бы терпеть советы театральных служи

телей.

На репетициях всегда чувствуешь невероятное нервное воз

буждение из-за всех поправок, навязываемых, рекомендуемых,

требуемых, подсказываемых то одним, то другим — директо

ром, режиссером, актерами, актрисами. Изменить выход, иначе

надеть шляпу, сгладить одно, выбросить другое. Целая куча за

мечаний, целый ряд маленьких ампутаций ваших фраз и ваших

мыслей на живом теле пьесы. В конце концов это действует на

нервы, когда, словно по одному вырывая волосы, у вас выбра

сывают из пьесы слово за словом, производят медленное ампу

тирование перочинным ножом.

18 ноября.

В сущности, в театре есть нечто суровое. В женщинах там

мало женского. Они приходят туда в будничном платье, ка

кими-то распустехами. Чувствуется, что и туалеты и улыбки —

все это они берегут для публики. Никакого кокетства, очень

мало женственности, это артистки-работницы. Они совсем не

дают материала о закулисных романах. Ни малейшего намере-